Леттризм: Тексты разных лет

Содержание книги

В Париже, в далёком 1950‑м году, Даниэль вышел из киноклуба на улицу Дантон, и в его ушах звучал гул, будто бы сквозь череп пронизывали рёв каннибалов. Только что он произнес в зал новые идеи о кино, но их слова отозвались как проспиртованный эхо‑молокко: зрители кивали, свистели и перекрикивали друг друга. Даниэль утверждал, что кинематограф разросся до предела, и пришло время его разбить на части — отделить звук от изображения, превратить плёнку в поле битвы, где голос станет главной силой, а кадры рассыплются как поленья в камине. Он провозглашал манифест дискретного кино, а толпа отвечала, называя его анархистом, живодёром и сопляком.

Исидор Изу, двадцать‑пятилетний поэт и теоретик, прибыл в Париж из Румынии. Мать ласково произносила его имя, но французы превратили его в Isou. Он считал слова окаменевшими стереотипами, убивающими чувственность, и верил, что истинная поэзия рождается из букв, из чистого звука, из хаоса, который вновь упорядочивается. Писал манифесты, снимал фильмы, спорил в кафе с Бретоном и его свитой, терпел насмешки и непонимание. Леттризм для него не был школой, а воззрением одиночки, который ждал последователей и знал, что ожидать придётся долго. Он стремился охватить всё: поэзию, музыку, кино, экономику, химию, медицину — назвав это кладологией.

Изу почти всегда проигрывал битвы, но продолжал сражаться. Против него выступали дадаисты, утверждавшие, что они придумали всё раньше; сюрреалисты, предавшие собственную суть; реакционеры всех мастей — от ждановцев до гитлеровцев. Он терял союзников, потому что его речь была слишком быстрой, уверенной и неудобной для тех, кто привык почитать титанов. Его фильмы вызывали головные боли, поэзию не читали, имя искажали. Но он знал: Сезанна тоже не принимали при жизни, и некоторым ценностям нужны десятилетия, а иногда даже века.