«Я мечтал быть таким большим, чтобы из меня одного можно было образовать республику…» Стихи и проза, письма

Содержание книги

Артюр Краван вспорхнул в Нью‑Йорке десятого десятилетия двадцатого века, когда его имя уже давно звучало на улицах Парижа, Барселоны и Мехико. Он пришёл сюда как изгнанник из европейских штормов, от которых он был готов отказаться, но главное – он оказался человеком, чья жизнь превратилась в непрерывный спектакль. Боксер по званию, по душе – поэт; племянник Оскара Уайльда, который сам себе выдавал образ мертвого, чтобы после смерти издать свои труды. Журналовед, продававший выпуски прямо у дверей Салона Независимых, зная, что разозлённые художники купят номер лишь бы увидеть своё имя в заголовке.

В Нью‑Йорке он ночевал у проституток, превращая будку на крыше вокзала в виллу с верандой, а затем появлялся на бал-маскараде в простыне, обвешанной над голым телом. Его знакомые терялись в догадках: где же он действительно? В Франции ли, в центральной Европе или в Мексике, где внезапно объявлял афишу боя с чемпионом мира?

Краван шёл против всего, что называлось цивилизацией, прогрессом и возвышенной литературой. Он презирал прозу, высмеивал Андре Жида, смещал контексты, сталкивая высокую лексику с жаргоном, а божественное – с физиологическим. Его критика художников переходила в драки, драка – в полицейский участок, оттуда – в новую публикацию со списками исправлений, не содержащих ни капли раскаяния. Он придумывал псевдонимы, которые обрели собственную жизнь, и писал о путешествиях, которые совершил лишь на бумаге, задолго до того, как они стали реальностью. Даже его автобиография – попытка упорядочить хаос – обрастала ложью, словно корабль, покрытый ракушками.

В 1918‑й год, в возрасте тридцати одного года, он исчез при загадочных обстоятельствах в Мексике, оставив жену и нерождённую дочь. Кораблекрушение, мафиозная авантюра, перестрелка – версии множились, но никто не верил в смерть того, кто столько раз играл с судьбой. Дадаисты писали ему эпитафии; он стал точкой отсчёта для дада, а его жизнь оставалась неполностью отделённой от вымысла. Кто‑то помнил, как Краван говорил: «Поэтам следует умирать к тридцати», и этот факт тоже мог быть частью задумки.