«Я мечтал быть таким большим, чтобы из меня одного можно было образовать республику…» Стихи и проза, письма

Содержание книги

В Нью‑Йорке десятых годов двадцатого века Артур Краван уже носил имя, которое звучало в Париже, Барселоне и Мехико так же громко, как его собственный шаг по коридорам судьбы. Он прибыл сюда не как герой войны, а как беженец от неё, смирившись с тем, что его жизнь превратилась в перформанс: боксер, пишущий стихи; племянник Оскара Уайльда, который обманывал мир, выдавая себя за мёртвого, чтобы после смерти выпустить свои сочинения; издатель журнала, продававший номера прямо у дверей Салона Независимых, зная, что художники, раздражённые оскорблениями, купят его газету лишь бы увидеть собственное имя на обложке. В Нью‑Йорке он ночевал в палатках проституток, превращая будку на крыше вокзала в виллу с верандой и появлялся на маскарадных балах в простыне, нависшей над голым телом.

Друзья пытались отгадать его настоящее местоположение: Франция, Центральная Европа, Мексика – где он вдруг объявлял афишу боя с чемпионом мира. Краван скептически относился к тому, что называли цивилизацией и прогрессом, отвергал прозу, высмеивая Андре Жида, смещал контексты и сталкивал возвышенную лексику с жаргоном, божественное – с физиологическим. Его критика художников переходила в драки, а драка – в полицейский участок, откуда он возвращался к новым публикациям, наполненным исправлениями, но без признаков раскаяния.

Он создавал псевдонимы, которые сами по себе становились личностями, и писал о путешествиях, которых не было до того, как они случались в реальности. Даже его автобиография была попыткой выровнять хаос, обрастая ложью, словно корабль, покрытый ракушками.

В 1918 году, в возрасте тридцать‑один года, Краван исчез при загадочных обстоятельствах в Мексике, оставив жену и нерождённую дочь. Кораблекрушение, мафиозная авантюра, перестрелка – все версии множились, но никто не верил в смерть того, кто столько раз играл с ней. Дадаисты писали ему эпитафии; он становился точкой отсчёта для дада, а его жизнь оставалась частью вымысла. Кто-то помнил, как Краван говорил, что поэтам следует умирать к тридцати, и это утверждение тоже могло быть частью его задумки.