Содержание книги
Соколова забрали из полка посреди зимы, когда его звено только начинало уверенно держаться в воздухе без него. За ним приехал сержант в тулупе на промёрзшей «эмке», ничего не объяснил, куда его направляют, не дал попрощаться и сразу отправился за пятым человеком. Три листа с фамилиями Клюева, Ерохина и Гуськова остались у Гришина в планшете. Уже по дороге Соколов понял, что даже не спросил, кому их передадут и когда. Он пытался считать дни ожидания, но бросил это на четвёртый. Звено осталось под командованием Гришина, а сам Соколов оказался в школьном классе за сдвинутыми партами, где майор Левшин точил карандаш складным ножом и просил объяснить, где система начинает лгать.
Когда ответ не приходил сразу, Соколов начинал считать. Он привык всё раскладывать по времени и цифрам: сорок минут на троих, полторы бочки, два часа работы механиков, пять бочек к нужной дате. Эта привычка появилась ещё тогда, когда он учил молодых лётчиков держаться в строю, видеть не только ведущего, но и пространство вокруг него. Он проверял их сам — уходил вниз под левым креном, скрывался в снежной пелене и считал секунды, пока кто-то из пары не срывался следом. В записях он оставлял только то, что следующий командир мог бы проверить без него. Но в штабе у него забрали тетрадь, и вместо неё остались чужие копии, где всё было сведено к аккуратному почерку писаря: ошибок нет, нарушений нет, а о случаях, когда правило не сработало, никто не писал.
Левшин отправил его через три части за пять дней, а затем направил на завод в Горький с сорока одним пунктом чужих замечаний и ящиком в вагонном тамбуре — узлом самолёта, снятым после вынужденной посадки. В одном полку Соколов сидел в стороне у печки, во втором ему не объяснили почти ничего. В третьем капитан Зотов взял его ведомым на прикрытие, отказавшись от собственного пилота по причине, которой не существовало ни в одном документе.
Во время вылета Соколов заметил немцев раньше ведущего Тюрина на несколько секунд. Он мог предупредить, но ему, ведомому, запретили действовать самостоятельно, и он выполнил приказ. Внизу в это время горела их полуторка. Ночью на нарах он писал об этом случае и четыре раза переписывал первую строку, пока не получилось: считает, что цена этого запрета в такой ситуации — один заход противника по колее. Слово «считаю» в его записях появилось впервые.
Отрывок
Глава 1. «Три строки»
— Сколько? — спросил Гришин.
— Четыре машины. Сорок минут.
Он не ответил сразу. Перед ним на снарядном ящике лежала ведомость остатков по машинам, и он вёл по ней большим пальцем сверху вниз — по списку, который знал наизусть и всё равно перечитывал каждое утро.
— Сорок минут на четверых. — Он не отнял пальца от ведомости. — У меня это один вылет на прикрытие.
— Прикрытия сегодня не назначено.
— Сегодня не назначено. Третьего назначат.
Он снял варежку и стал считать вслух, как считал всякий раз, когда решал не сразу: сорок минут на четверых — это полторы бочки, это два часа мотористам на прогрев и на послеполётный осмотр, а бочек до пятого числа привезут пять, и одна из них уже расписана на перегон.
Считал он ровно, без нажима, и было слышно, что отказывать он не собирается, — он хочет, чтобы я сам услышал, во что мне это встанет.
— Посчитал? — спросил он в конце.
— Посчитал.
— Вот и дальше считай сам. За мной не прячься.
Небо стояло серое, ровное от леса до леса, без единой прорехи. Со стороны кухни тянуло дымом и подгорелой крупой. Мороз держался третьи сутки, ровный, без ветра; снег под подошвами скрипел коротко и сухо.
— Зачем тебе? — спросил Гришин.
— Проверить троих.
— Ты их полгода проверяешь.
— Я их проверял при себе.
Гришин отложил ведомость на колено и посмотрел в сторону капониров. У третьего капонира двое мотористов стаскивали с мотора ватный чехол, тяжёлый от инея, и чехол шёл углами, как кусок жести, и не сползал.
— Ладно. — Гришин повёл варежкой вдоль капониров. — Что смотреть будешь?
— Три вещи. Сбор пары после расхождения. Что они делают, когда ведущего не стало. И посадку.
— Посадку-то зачем? Садятся все.
— Садятся все. Я не посадку буду считать.
Гришин почесал бровь тыльной стороной варежки.
— Скажешь им заранее?
— Скажу.
— Тогда они подготовятся.
— Пусть подготовятся.
— Так что ж ты увидишь, если они подготовятся?
— Потолок, — сказал я. — Как они летают, когда стараются изо всех сил и знают, что смотрят. Ниже этого они и будут летать всегда. Выше — никогда.
Гришин молчал секунды три. Потом снял с ящика ведомость, послюнил карандаш и вписал в нижнюю строку четыре машины и сорок минут.
— Патроны не трогать. — Карандаш он сунул за отворот шапки. — И за реку не тяните. Восточнее поля и над полем.
Лунин разжижил масло ещё с вечера, на последней остановке мотора, до того как я его попросил.
Он стоял у моей машины с открытой боковой створкой капота и держал руку внутри, чтобы понять, сколько там осталось тепла. Лампу из-под чехла уже убрали; на снегу чернело пятно копоти и два круглых следа от её ножек.
— Твоя пойдёт первой. — Руку из-под капота он не вынул. — Клюевскую подержу подольше.
— Что с ней?
— Ничего с ней. Вода к концу прогрева садится градусов на пять против остальных. Второй месяц так. Я её грею дольше, и она ходит.
— Запиши мне это. Одной строкой.
Лунин вынул руку, обтёр её о ветошь и заткнул ветошь за пояс.
— Это не строчка, — сказал он. — Это руки. Приедет…

Отзывы читателей о книге
Поделитесь впечатлением без спойлеров: расскажите об атмосфере, героях и темпе повествования. Ваш отзыв поможет другим читателям сделать выбор.
Эту книгу ещё не обсуждали. Оставьте первый отзыв и начните разговор.