Сюрреализм. Воззвания и трактаты международного движения с 1920-х годов до наших дней

Содержание книги

Сюрреализм отдал свой первый дом в небытие. Парижская братия, собранная Бретоном из обломков дада, распалась под бунтом времени: войны разорвали её ряды, колониальные гневные удары сдвигали фундаменты, а догматические тюрьмы разных режимов ставили в оковы каждый новый шаг. Тексты, что держит читатель, не простые экспонаты музеев; они – оружие, выкованное под конкретный конфликт: взлома тюрем, распуск армии, разоблачения психиатрических укрытий и возвращения поэзии к живой жизни, чтобы она перестала быть безобидным декором. Каждый манифест, каждое открытое письмо – ответ на оскорбление, поэтому они сохраняют резкость, которую нельзя стереть ретроспективой.

Бретон и его товарищи оказались в особом положении: им пришлось одновременно отбиваться с трёх фронтов – от буржуазного порядка, который превратил искусство в товар или эстетический резерв; от революционных партий, желающих присвоить бунт и обезглавить его; и от собственного искушения погрузиться в чистое грезотворчество, оставив мир на произвол судьбы. Их слабость была в непримиримости: они не умели и не хотели договариваться ни с тюремщиками, ни с попечителями культуры, ни с теми, кто предлагал отложить свободу до победного конца. Такая непокорность сделала их изгнанниками во всех уголках – в капиталистической Европе, в СССР, где сюрреалисты не могли существовать, и даже в колониальных империях, где союзниками становились вьетнамские революционеры.

Движение опасно превратиться в академический куриозитет или ностальгический жест. Его тексты могут читаться как свидетельства поражения: ни одна из революций, которым сюрреалисты поклялись, не свершилась; ни один из проклятых миров не рухнул под их манифестами. Но отступление невозможно, ибо сама форма этих слов – попытка сохранить язык, способный мыслить иначе в условиях, когда мысли подчинены экономике, религии и государственной безопасности. Сюрреалисты ставили на то, что поэтическая мысль оградит от капиталистического безумия и откроет утопический потенциал мгновения. Эта ставка остаётся непобедимой – и не снятой.