Режим бога. Долг Красной Звезды. (#11)
Алексей Вязовский

Осень 1979 года обозначает в книге серьёзные перемены для советского пространства и всей международной обстановки вокруг него. В центре событий — попытки Москвы укрепить своё влияние в Азии через экономические и политические шаги, причем формальные соглашения и торжественные бумаги не всегда соответствуют реальному положению дел. В частности, предполагается подписание соглашений в Ташкенте, которые с одной стороны создают видимость дипломатического прогресса с Пакистаном и Афганистаном, а с другой — скрывают глубокие разногласия и продолжение конфликтов, без явного разрешения. Ситуация осложняется недоверием, тайными манёврами и сохранением вооружённых групп в подполье, а также напряжёнными отношениями с Китаем.

В этих условиях возвращение в Москву Виктора Селезнева приобретает особое значение. Он прибывает домой после своей миссии в Америке, где прошёл обучение и приобрёл важный опыт, на фоне усиливающихся требований и долгов, связанных с так называемым «режимом бога», который предполагает жёсткие политические и экономические обязательства. Его положение одновременно и триумфальное, и напряжённое — успехи приносят не только признание, но и увеличенную ответственность перед властью и обществом. Вместе с ним в Москву прибывает группа, на которую возлагаются определённые надежды по реализации нового курса. Однако реальная жизнь в столице показывает, что задекларированные изменения сопровождаются ощутимыми трудностями: экономические проблемы, социальные изменения, сопротивление устоявшимся порядкам.

На фоне этих процессов развиваются крупные геополитические напряжения. Важнейшее место занимает секретная дипломатия, связанная с делегациями из стран Персидского залива, переговоры по нефти, а также внутренние проблемы региона, включая Афганистан и Пакистан. Тайные переговоры с представителями из Саудовской Аравии и обеспокоенность западных спецслужб подчёркивают сложность обстановки. Одновременно существует угроза радикальных религиозных и политических движений, которые помимо официальных соглашений могут привести к серьёзным кризисам, включая захваты религиозных объектов и массовые волнения.

Обостряются и внутренние проблемы: напряжение между руководством и разными слоями общества, ожидания реформ и нестабильность, которую невозможно скрыть. Условия вынуждают действовать не только на официальном дипломатическом и политическом уровне, но и через нестандартные подходы и символические жесты — к примеру, через инфраструктурные проекты, нацеленные сделать военную конкуренцию и конфликты экономически невыгодными. Всё это требует от героев, в том числе Виктора Селезнева, принимать решения в условиях неоднозначности, рисков и ограничений. Его задача — не только удерживать приобретённые позиции, но и готовиться к новым испытаниям, которые неминуемо возникнут вследствие сложившейся стратегии.

Таким образом, книга задаёт несколько ключевых тем: столкновение идеологических и прагматичных подходов в политике, сложность международных отношений в условиях скрытых угроз и конфликтов, а также необходимость адаптации и действий в условиях перемен и неопределённости. Центральная дилемма связана с выбором между открытими дипломатическими шагами и скрытыми действиями, между долгом перед державой и реалиями, с которыми сталкиваются люди внутри системы. В итоге, ситуация остаётся напряжённой и нестабильной, подчёркивая непростую задачу сохранения и развития влияния в мире, где ставки очень высоки. Именно эти аспекты формируют основу сюжета книги Режим бога. Долг Красной Звезды. (#11) автора Алексея Вязовского.

====================

Глава 1

— И тут мы купили свой собственный Боинг!

Леха ударил по тормозам. «Мерседес» повело, зад машины плавно и страшно поплыл влево, фары встречной «Волги» мазнули по салону, и на одно бесконечное мгновение я увидел приближающийся столб освещения так близко и подробно, как не видел, наверное, ни один советский гражданин.

— Ты что творишь?! — заорал я, вцепившись правой рукой в ручку над дверью, а левой — почему-то в лехино плечо, как будто это плечо могло меня спасти.

«Мамонт» легко, одним коротким движением руля, вывернул из заноса. Машина вильнула, выровнялась и как ни в чем не бывало покатила дальше по обледенелой Ленинградке. А ехали мы из аэропорта Шереметьево, в который я прилетел приямиком из Штатов.

Леха заржал так, что задрожало зеркало заднего вида.

— Спокойно, брат! Решил показать тебе свои навыки экстремального вождения. Я же на стажировке был, в девятом управлении КГБ. Забыл? Управляемый занос, контраварийная подготовка, все дела... Нас на полигоне в Купавне неделю по льду гоняли — ночью уже подмораживало, дворники для нас заливали. — Он покосился на меня и заржал еще громче: — А ты чего подумал? Что я из-за самолета? Ну, новость-то, конечно, ого-го! Растешь над собой

— Растем. Мы же команда — проворчал я, отлепляясь от ручки. Сердце колотилось где-то в районе кадыка. Вот тебе и «дома, наконец-то, в безопасности». В Америке в меня разве что фанатки из кустов бросались, а тут лучший друг чуть не размазал о столб на первом же десятке километров.

— Да ладно тебе! Все же под контролем было. — Леха сбавил скорость и ехал теперь степенно, как на правительственном кортеже. — Так что там с Боингом? У нас тут по всему управлению слухи шли про мерсы группы, теперь народ по второму кругу обалдеет.

— Ничего мы, конечно, не купили. Пока так... присматриваемся, прицениваемся. Гор загорелся: говорит, при наших гастрольных плечах свой борт окупится за три года. Посчитал мне все на бумажке — билеты, чартеры, простои, страховки... Умеет, черт, считать чужие деньги. То есть наши. То есть... тьфу, запутался. В общем, идея пока в стадии “хочется” и “колется” и “Суслов не велит”.

— Все, нет его. Сняли упыря и на пенсию.

Я обалдел.

— Серьезно?!

— Ага, три дня назад, на Пленуме. Там еще некоторых убрали, из старичков.

Ну вот… Веверс, Пельше и Романов дожали оппозицию. Может оно и к лучшему.

— А у вас в Штатах разве новостях об этом не говорили?

— Лех, ты серьезно? Американцев интересуют только американцы. Если бы у нас генсека поменяли или еще что, то да, написали бы… А так, главная новость, когда я улетал, знаешь какая? Певец Том Пакстон сочинил песню про Картера. «I Don't Want a Bunny Wunny». Как во время рыбалки президента к нему подплыл кролик, причем агрессивно настроенный. Картер отбивался от него веслом. Веселая такая песенка.

— Да ладно… А я думал, про Красных Звезд пишут!

— Про нас столько уже написали, отдельный самолет подшивками газет можно загрузить.

— Не-е, Вить. — Леха продолжала волновать тема собственного самолета. — Боинг — это несерьезно. Империалистическая машина. Лучше возьми Ил! Восемьдесят шестой, широкофюзеляжный! Я в «Технике — молодежи» читал: триста пятьдесят пассажиров берет, любой студийный багаж влезет, хоть все усилки, стадионные колонки с собой вози, представляешь? Поддержим отечественную авиаотрасль!

— Тоже подумал об этом, — совершенно честно ответил я.

И действительно ведь подумал — еще в Нью-Йорке, когда Майкл разложил передо мной глянцевые проспекты «Боинга». Картинка «Красные звезды» прилетают на гастроли в Париж на американском самолете» даже мне, привычному к идеологическим шпагатам, показалась чересчур. А вот Ил-86, наш, новенький, только-только пошедший в серию, да с надписью Red Stars с одной стороны и Красные Звезды с другой во весь белоснежный борт — это уже не картинка, это плакат. За это Романов лично в Шереметьево приедет ленточку резать — такой пиар лайнеру, который из за бугор продавать будут. Другой вопрос, что машина сырая, движки прожорливые и шумные... Но ведь на то у Веверса и айфон, чтобы подсказать конструкторам пару направлений, верно?

— Рассказывай давай, — я поудобнее устроился в кресле. — Как тут у вас все? Наши долетели нормально?

— Полный порядок. Группа прилетела поддатая, веселая. В самолете приняли, тут добавили. Я с ребятами всех развозил. Устали как собаки, но довольные — жуть. Клаймич всем неделю отдыха выписал, так что отсыпаются, отъедаются. Роберт, балабол, уже два раза звонил — спрашивал, когда «мерседесы» приплывут. Я ему говорю: Роберт, ты сначала права получи, а он мне...

— Стоп, — перебил я. — Про Роберта потом. Как мама?

Леха сразу посерьезнел. Вот за что я люблю этого белобрысого мамонта — переключается мгновенно, как хороший автомат Калашникова.

— С мамой все хорошо, Вить. Честно, без дураков. Я позавчера заезжал, гостинцы отвозил. Выглядит — во! — он оттопырил большой палец. — Румяная, веселая. Токсикоз этот ее прошел совсем, врачи довольны, анализы как у космонавта. Ходит гулять каждый день, тебя ждет.

— Дед как! — поинтересовался я.

— Приболел, брат. Ты только не дергайся, не дергайся! Грипп обычный, по Москве сейчас все подряд валятся, погода видал какая — октябрь. Сырой, со снегопадами. У нас тут и ледяной дождь был, представляешь? Температура у него три дня держалась под тридцать девять, маме твоей это не понравилось. Я его в охапку — и в Кремлевку, на диагностику. Он упирался, «не позорь меня, я войну без ваших профессоров прошел!» Ну я его аккуратно, за локоток: или едем добром, или мы подключаем товарища Веверса. Его он побаивается.

— Его все побаиваются.

— Короче, подействовало мгновенно, уже через полчаса были в Кунцево.

— И что врачи?

— Грипп и есть. Легкие чистые, сердце для его лет — врачиха сказала «завидное». Выписали лекарств гору, но сказали, что симптоматические, таблетками грипп не лечится. Больше пить, лежать в кровати и никуда не дергаться.

Я кивнул и отвернулся к окну. Внутри неприятно заскребло. Грипп, ерунда, все так... Только я слишком хорошо помню, как оно бывает — «ерунда», «обычное дело», «в его возрасте главное покой». В той моей жизни деда не стало быстро и обидно глупо, и я, взрослый лоб, напился тогда на поминках первый раз в жизни. Здесь этот номер не пройдет. Здесь у меня, черт возьми, режим бога, лучшие врачи страны в записной книжке и глава КГБ в... ну, скажем так, в кураторах.

— Леш, сделаем так, — сказал я. — Как только дед оклемается от гриппа — кладем его на полное обследование. С головы до пяток, все анализы, все специалисты. Калинина попрошу, чтобы без очереди и без казенщины. Скажем деду, что это... м-м... плановая диспансеризация ветеранов. К юбилею Победы готовят списки награждений, а без свежей медкарты никак. Он на «награждения» купится.

— Хитер, — уважительно покачал головой Леха. — Купится, точно. Сделаем.

За окном тем временем плыла Москва. И я, каюсь, слушая Леху вполуха, все смотрел и смотрел по сторонам, как деревенский родственник, впервые попавший в столицу.

Нет, умом я все это знал. Сам же, можно сказать, приложил руку — записки, «сны», расчеты, ночные разговоры... Но одно дело знать, а другое — видеть. Полтора года назад я шел из школы по Васильевскому и тосковал: серые дома, серый снег, серые люди, ни огонька, ни вывески. А сейчас за окном «мерседеса» тянулась Ленинградка, и она... светилась. У Речного вокзала — стеклянный павильон, над ним неоном, чуть вкривь, но старательно: «ПИЦЦЕРИЯ „ВЕЧЕР"». Рядом — толпа, но не злая советская очередь за дефицитом, а веселая, молодая: парни в куртках, девчонки в ярких вязаных шапочках, кто-то бренчит на гитаре. Я даже приоткрыл окно. Не меня ли играют? Нет, Цоя. Который если честно, тоже немного я.

Дальше — комиссионка с витриной, потом кооперативное кафе «Уют» — занавесочки, свечки на столах, честное слово, свечки! Шашлычная. Ремонт обуви «за 20 минут». Фотоателье «Миг» — и очередь туда тоже. Растет сфера услуг! Можно сказать цветет. А значит новый курс Романова набирает очки у населения.

И народ. Вот что било сильнее всего. Восьмой час вечера, середина недели, холодрыга, гололед — а люди гуляют. Не бегут с работы, вжав голову в плечи, с авоськами наперевес, а именно гуляют: парочки, компании, семьи с детьми. У метро «Аэропорт» дед в фартуке торгует с лотка горячими пирожками!

— Что, брат, не узнаешь? — Леха перехватил мой взгляд и расплылся. — Это еще что! Ты на Калининском вечером не был. Там теперь как у вас в этом... на Бродвее. Эх, жалко я с вами в Штаты не поехал!

— Не свисти, — усмехнулся я. — Ты нужен был здесь, и ты сам это знаешь. И между прочим, я тебе привез кое-что. Macallan. Виски. Самое элитное пойло в Штатах, солидные дяди с Уолл-стрит только его и хлещут. В багаже лежит, доедем — отдам. Но с одним условием: разопьем вместе. И не под пельмени!

— Обижаешь! — Леха приосанился. — У меня для такого случая... — он понизил голос, будто выдавал гостайну, — банка крабов отложена. Камчатских. В комке на Соколе брал, между прочим, свободно!

Вот оно! Нэп версии 2.0, бета-тестирование идет полным ходом.

— Ладно, — сказал я. — Теперь главное. Что начальство? Мне в Шереметьево никто даже записочки с инструкциями не передал. Я уже начал волноваться — не разлюбили ли.

— А некому передавать! — Леха развел бы руками, если б не руль. — Нет начальства. Ни Веверса, ни Романова. Все в Ташкенте!

— В смысле — в Ташкенте?

— В прямом! Ты что, газет не читал? Саммит там. Второй день уже. По «Времени» вчера полчаса показывали, сегодня еще, наверное, будут. Наши, пакистанцы и эти... афганцы. Тараки ихний прилетел, худой такой, в пиджаке. Романова в аэропорту обнимал, как родного, минуты две не отпускал, я думал — все, задушит. И этот, пакистанский который, генерал... Зия-уль... как его... Хак! Во! Зияульхак. Усы — как у Буденного, честное слово, только черные. В папахе каракулевой, весь из себя. Ему хлеб-соль выносили, девушки в этих... в тюбетейках, в халатах шелковых. Потом по ящику плов показывали — казан размером с нашу ванну, не вру! На тысячу человек, сказали, готовили. Вроде даже какой-то рекорд побили.

— И о чем договариваются, сказали?

— Ну как... — Леха наморщил лоб, добросовестно вспоминая казенные формулировки. — «О мире и добрососедстве в регионе». Чтоб, значит, Афганистан этот был нейтральный и неприсоединившийся. Чтоб границу все признали и друг к другу не лезли. Беженцев обратно возвращать будут — их там, сказали, чуть не полмиллиона в Пакистан набежало, пока у них заваруха была. И торговля еще: мы им завод какой-то достраиваем, металлургический, пшеницу даем, а они нам... рис, что ли. Или хлопок. Забыл. Диктор такой довольный был, будто ему лично премию выписали. «Ташкент-два» называют, потому что Косыгин там уже кого-то мирил.

— Индию с Пакистаном. В шестьдесят шестом.

— Во-во. Ты-то откуда... а, ну да. Ты ж у нас ходячая энциклопедия. — Леха покосился на меня с привычным уже уважением пополам с подозрением и снова оживился: — А хочешь, что наши ребята рассказывают? Только это, между нами. Санька Гвоздев из «девятки» — мы с ним на той самой стажировке корешились — сейчас как раз в ташкентской командировке, звонил вчера Витьке Косому по домашнему, а тот мне... Короче. Веверс твой туда не просто так полетел, а с целым бортом своих — человек тридцать, и все не пойми кто, в штатском, морды кирпичом. И еще, слушай... — Леха аж пригнулся к рулю от важности момента. — Позавчера ночью в Чирчике — это аэродром там военный, под Ташкентом — сел борт. Без опознавательных, представляешь? Ночью! Его сразу в дальний капонир отогнали, оцепили, Санькину смену на километр не подпустили. А наутро по резиденции — Дурмень называется, где переговоры, — какие-то люди гуляли. В белых платках этих, знаешь, с черными обручами на голове. Арабы, короче! Хотя по программе никаких арабов нет и не было. Санька говорит: их человек шесть, ходят все больше по саду, и с ними — сам Веверс. Лично! Прикинь? Что скажешь?

— Скажу, что твой Санька — болтун, а ты — еще больший, — сказал я строго. — И что если эта история дойдет до Иманта Яновича с вашими фамилиями, то доучиваться экстремальному вождению вы будете на снегоуборочной технике. В Норильске.

— Могила! — испугался Леха. — Это ж я только тебе...

— Вот и дальше — только мне. — Я откинулся на подголовник и прикрыл глаза, размышляя о ситуации.

Арабы в белых платках, значит... В саду резиденции Дурмень. С Веверсом лично. Ну здравствуйте, ваши высочества, долго же вы собирались.

Вообще-то, если честно, для меня во всей этой истории новостью были только платки. Остальное я вычислил еще над Атлантикой — спасибо капиталистической прессе, которую я в аэропорту Кеннеди сгреб с лотка всю, до последнего листка, на изумленных глазах продавца: «Геральд трибюн», «Нью-Йорк таймс», «Вашингтон пост», свежий «Тайм» и, до кучи, «Уолл-стрит джорнал». Шестнадцать часов лету с пересадкой — идеальный читальный зал.

«Геральд трибюн» вынесла Ташкент на первую полосу: «TASHKENT-2: MOSCOW'S ASIAN GAMBIT». Разбор на удивление трезвый: молодой советский лидер, писали они, делает то, чего от Кремля не ждал никто — вместо танков предлагает региону границы, деньги и трубу. Про границы — отдельный смак. Утечка, судя по всему, из пакистанского МИДа: Кабул готов признать линию Дюранда. Для человека из двадцать первого века фраза скучная, как расписание электричек. А для любого, кто в теме, — сенсация размером с Гиндукуш. Афганистан шестьдесят лет не признавал эту границу, тряс «Пуштунистаном» перед носом Исламабада, как красной тряпкой. И вот теперь Тараки — слабый, битый, чудом усидевший после того, как его дорогой соратник Амин так своевременно скончался от «острой сердечной недостаточности», — привезет домой бумагу, за которую любой пакистанский правитель, хоть военный, хоть штатский, отдаст полцарства. Собственно, полцарства и просят: закрыть лагеря под Пешаваром, разоружить «борцов за веру», выслать инструкторов и пустить наблюдателей. Размен века.

«Нью-Йорк таймс» дала реакцию Вашингтона, и вот тут я, признаться, читал с наслаждением. Госдеп «осторожно приветствует любые шаги, ведущие к стабильности в регионе» — в Белом доме, после смерти Бжезинского, правят бал голуби мира, ратификация ОСВ-2 считай, дело решенное, зачем злит Советы, когда задница горит с нефтью и ценами. Впрочем, через две страницы сенатор Джексон, старый ястреб, надрывается: «Мюнхен в Ташкенте!» — Советы, дескать, покупают Пакистан заводами и пшеницей, пока Америка «наказывает верного союзника за мифическую ядерную программу». Требует немедленно восстановить помощь Исламабаду. И ведь восстановят, никуда не денутся — и начнется прекрасный, честный, циничный аукцион, где генерал Зия будет продавать себя обеим сверхдержавам сразу, поднимая ставки. Ничего. Мы к аукциону готовы: у нас, в отличие от Америки, товар со склада — заводы союзникам мы строить умеем. А также плотины, элеваторы и прочие порты.

Самое же вкусное, как всегда, нашлось не на первых полосах. Колонка Джека Андерсона — того самого журналиста-пройдохи, у которого стучит половина Вашингтона: «источники в разведывательном сообществе озадачены сообщениями о некоей делегации из страны Персидского залива, замеченной в районе Ташкента; Лэнгли отказалось от комментариев». Озадачены они. А я вот нисколько. Потому что если сложить: ночной борт из Джидды, белые платки в саду Дурменя, Веверса в роли экскурсовода — то на выходе получается фамилия. Аль-Фейсал. И скорее всего — сразу две штуки: министр Сауд для протокола, который писать нельзя, и принц Турки — для разговора, которого не было. Дипотношений у нас с саудитами нет с тридцать восьмого года, сорок лет глухой стены, и за официальный стол переговоров королевство не сядет ни за какие коврижки. А вот ночью, в сад, поговорить о том, что пугает Эр-Рияд до серых волос под платками — о Хомейни, об экспорте революции, о том, кто и зачем взорвал американский нефтерезерв, — это пожалуйста. Это сколько угодно.

И торговаться там есть чем, я сам этот прейскурант когда-то набрасывал Веверсу на бумажке, в три колонки. Хадж для советских мусульман — Москве стоит копейки, а в исламском мире прозвучит громче любой ТАССовки. Южный Йемен приструнить — снять с саудитов их главный ночной кошмар. Ну и нефть, конечно. После Нового Орлеана баррель прыгнул к ста баксам, и двум крупнейшим продавцам планеты самое время завести отдельный прямой телефончик: держим коридор, не роняем, но и не задираем до того, чтобы Запад пересел на велосипеды. ОПЕК может сколько угодно заседать в Вене — настоящие цены теперь будут делаться в двух кабинетах, и один из них с видом на кремлевские башни.

А еще — и вот тут у меня внутри каждый раз что-то нехорошо сжимается — есть конверт. Вернее, я не знаю, есть ли он. Но я знаю, что в моем «календаре ЧП», который я еще летом, потея над айфоном в кабинете у Веверса, составлял на полгода вперед, под датой «20 ноября» записано слово, от которого у любого саудовского принца остановится сердце. Мекка. Захват Запретной мечети. Джухайман и его психи с карабинами в подвалах главной святыни ислама. Тридцать четыре дня осталось. И если Имант Янович — а он именно такой — уже передал через принца Турки скромный запечатанный конвертик с советом «проверьте подвалы к первому мухаррама», то двадцать первого ноября советская разведка станет для дома Саудов чем-то средним между Дельфийским оракулом и архангелом Джебраилом. И тогда уже официальные дипотношения, торговые миссии, братские арабы-саудиты — все посыплется в нашу корзину само, как перезревшие яблоки. А если не передал... Если решил приберечь, не поверил, побоялся засветить «источник»... Тогда в конце ноября мир получит двухнедельную мясорубку в прямом эфире, толпы, жгущие американские посольства от Исламабада до Триполи, — и Романов получит наглядный урок на тему «мальчишку надо слушать». Не хотелось бы такой ценой.

Ладно. Это епархия генерала, он в свои карты заглядывать не дает даже мне. Вернемся к тому, что просчитывается.

Просчитывается вот что: подписанные бумаги в Ташкенте будут красивые, а жизнь — нет. Генерал Ахтар, пакистанская разведка, подпишет все, что велят, и ровно в тот же вечер прикажет часть своих караванных троп не закрыть, а законсервировать. На черный день. Такие люди не сдают активы, они их прячут. Хекматияр с компанией никакого «примирения» не признают никогда — эти уйдут в глубокое подполье, в Кветту, к иранской границе, и будут ждать. Китай, у которого своя тропа к мятежникам через Каракорум, от ташкентских объятий взбесится и начнет гадить тихо и методично. А в самом Кабуле... В Кабуле хуже всего. Для халькистов, для всей этой пуштунской партийной вольницы, признание линии Дюранда — не дипломатия, а измена родине, плевок на могилы предков. Тараки подпишет — и с этого дня будет ходить по своему дворцу, как по минному полю. Амина рядом больше нет, это правда. Но у Амина остались ученики, а у Тараки — только мы. Жидковатая опора для человека, которому предстоит объяснить Лойя-джирге, почему он подарил Пакистану полтора миллиона квадратных... так, стоп, Селезнев. Хватит. Ты певец, боксер и немножко кинопродюсер. Афганский узел развязывают другие, ты только показал, где не надо рубить.

И все-таки — не удержусь, побуду минуту нескромным. Труба. «Геральд трибюн» пишет о ней с усмешкой: «советская делегация озвучила экзотическую идею газопровода из Средней Азии через Герат и Кандагар к пакистанским портам; эксперты называют проект фантастикой». Фантастикой, ага. Знали бы вы, эксперты, из какого будущего эта фантастика приехала и на каком устройстве уместилась. Труба, которая сшивает три страны деньгами так, что воевать становится разорительно глупо, — это, может быть, самое умное, что я подсказал Веверсу. Умнее всех песен вместе взятых. Хотя песни, конечно, веселее.

За окном проплыл ярко освещенный «Гастроном», из дверей которого выходил мужик с тортом и авоськой мандаринов — в октябре, без боя, без очереди в полквартала. Я смотрел на него и думал, что вот ради этого мужика с мандаринами все и затевалось. Не ради деклараций и не ради нефтяного телефона. А потом мысль, как всегда без спроса, перескочила через океан — в тихую угловую палату с видом на сквер, где на белой подушке лежит маленькая упрямая женщина и разглядывает потолок, потому что больше ей разглядывать нечего. Ничего, Майк ею займется.

— Приехали, ваше сиятельство! — Леха лихо, но на этот раз без фокусов, притормозил у дома. В окнах горел свет, ждут. — Ну что, заносим багаж и по чуть-чуть твоего элитного? За возвращение?

— Заносим, — сказал я. — Только тихо, дед небось уже спит.

Дед, разумеется, не спал.

ДОРОГИЕ ЧИТАТЕЛИ! Я ТУТ НАЧАЛ НОВИНКУ С ПОПАДАНЦЕМ К СТАЛИНУ (СКОЛЬКО ИХ УЖЕ БЫЛО И ВОТ ОПЯТЬ, ДА). НЕ ПОЖАДНИЧАЙТЕ НА ЛАЙК? https://author.today/work/615787

----------