Сначала чудовищный молот ударил в правый борт БТР-70, выбивая искры и воздух из легких, и только спустя долю секунды догнал звук — сухой, трескучий разрыв кумулятивной гранаты. Броня взвизгнула, как живая. Внутри десантного отсека мгновенно стало тесно от дыма, криков и запаха паленой резины.

Майор Ветров не помнил, как выполз из люка. Тело сработало быстрее мозга: сгруппировалось, оттолкнулось от раскаленного металла и рухнуло в пыль, перекатываясь за колесо.

— К машине! — заорал кто-то рядом срывающимся басом. Кажется, капитан Лавров, командир спецуры.

Ветров сплюнул вязкую, соленую слюну. Во рту стоял медный привкус — прикусил язык. Он вжался в раскаленный грунт, чувствуя, как мелкие острые камни впиваются в щеку. Сверху, над головой, воздух шипел и лопался. По броне застучали пули — часто, дробно, словно кто-то швырнул горсть гаек.

«Духи» ждали. Классическая «подкова». Ударили из зеленки, с нависающего склона, отсекая хвост колонны.

— Справа! Справа пулемет! — Лавров, живой и бешеный, уже поливал склон из своего автомата. Его лицо, перемазанное копотью и кровью, исказилось в гримасе ярости. — Второй, третий — отход к валунам! Живо!

Ветров поднял голову. В десяти метрах от дороги, чуть выше по склону, громоздилась группа валунов — идеальное природное укрытие. Массивные камни, за которыми можно спрятаться от кинжального огня с горы, перегруппироваться и ударить в ответ.

Логика боя диктовала единственное решение: бежать туда. Здесь, у горящего БТРа, они были как мишени в тире. Бензобак мог рвануть в любую секунду. Обшивка уже чадила черным, жирным дымом.

— Майор, уходи! — заорал Лавров, меняя магазин. — Я прикрою! К камням, блядь!

Ветров сгруппировался, готовый к рывку. Мышцы напряглись, сжались в пружину. Инстинкт самосохранения выл сиреной: «Беги! Уходи из-под огня!»

И в этот момент, сквозь грохот боя, свист пуль и мат, в голове Ветрова щелкнул невидимый тумблер. Словно кто-то включил магнитофонную запись. Голос был тихим, скрипучим и абсолютно неуместным здесь, в этом аду. Голос человека, который никогда не держал в руках автомат, но держал в уме весь мир.

«Лавров, переизбыток двоек, отсутствие восьмерок. Линейность мышления. В критической точке выберет наиболее очевидное укрытие. Вероятность того, что противник просчитал этот выбор — 98%. Квадрат будет зоной поражения, а не спасения».

Ветров замер. Пружина внутри разжалась, но не для рывка.

— Нет, — прохрипел он, сам не веря, что говорит это.

Лавров уже не слушал. Он махнул рукой своим бойцам и рванул к валунам. Двое спецназовцев, пригнувшись, побежали следом, петляя между кочками.

Ветров остался лежать. Он вжался в вонючую, пропитанную соляркой землю прямо под колесом горящего БТРа. Это было самоубийство. Это было безумие.

Лавров добежал первым. Он прыгнул за спасительный камень, разворачиваясь в падении, чтобы открыть огонь. Двое бойцов упали рядом.

— Сюда! — крикнул капитан, махнув Ветрову.

Майор увидел, как на склоне горы, чуть левее основной засады, шевельнулся куст. Не было вспышки выстрела. Было другое.

На месте «идеального укрытия» взметнулся столб огня и каменной крошки. Ударная волна ударила по ушам так, что Ветров на секунду ослеп. Грохот перекрыл все звуки боя. Когда пыль чуть осела, там, где секунду назад был капитан Лавров и двое ребят, осталось только черно-красное пятно и расколотый надвое камень.

Ветров лежал, уткнувшись лицом в землю. Осколки камней барабанили по каске, по броне горящего транспортера, который прикрыл его от взрыва своей тушей.

Если бы он побежал...

Если бы он послушал логику.

БТР над ним гудел от пламени, но не взрывался. Топливо вытекало с другой стороны.

Бой продолжался еще минут десять, но Ветров его почти не слышал. Он смотрел на дымящуюся воронку на месте валунов. В голове пульсировала, отдаваясь болью в висках, одна и та же сухая, безэмоциональная фраза, сказанная неделю назад в прокуренной московской квартире:

«Математика не знает жалости, Алексей. Она знает только коэффициенты».

Вертушки («крокодилы», Ми-24) зашли с солнца, когда «духи» уже начали отходить. Пара НУРСов перепахала склон, превращая зеленку в филиал ада. Потом сели «восьмерки».

Когда Ветров, шатаясь, поднялся на ноги, к нему подбежал санитар.

— Товарищ майор, вы ранены? Куда?

Ветров посмотрел на свои руки. Они дрожали. На камуфляже — ни царапины, только грязь и чужая кровь.

— Я — нет, — ответил он глухо. — А вот Лавров... Лавров ошибся в расчетах.

Он посмотрел на восток, туда, где за тысячами километров лежала Москва. И впервые за много лет ему стало по-настоящему страшно. Не от пуль. А от того, что где-то там сидит маленький, сутулый человек, который знал, что Лавров умрет, еще до того, как капитан купил билет на самолет.

Ноябрь 1982 года. Москва. Лубянка. За окном шумела площадь Дзержинского, но сюда, сквозь двойные рамы и плотные шторы, долетал лишь приглушенный гул столицы. Я перелистнул страницу литерного дела. Бумага была плотной, желтоватой, текст отпечатан на «Ятрани» — четко, но с легким перекосом буквы «а».

— Вычислительный центр Академии Наук, — я постучал пальцем по картонной папке. — Юрий Петрович, это, конечно, почетно. Элита, кибернетика, будущее страны. Но скука смертная. Интеллигенция, кухонные разговоры, самиздат в туалетах и вечное нытье про то, что «на Западе микросхемы меньше».

Серов усмехнулся, не отрываясь от сейфа, где он прятал бутылку армянского коньяка.

— Не скажи, Витя. Там сейчас варится бульон покруче, чем у диссидентов. ЭВМ — это доступ к ресурсам. А где ресурсы, там и хищения, и шпионаж. Твоя задача — прощупать почву. Кто чем дышит, кто с кем спит, кто о чем мечтает.

Дверь распахнулась без стука. Я машинально дернул плечом — привычка контролировать периметр въелась в подкорку еще с «прошлой» жизни.

На пороге стоял майор Ветров. Мы не видели его полгода. И лучше бы не видели еще столько же. Он постарел лет на десять. Дело было не в седине, тронувшей виски, и не в резких, глубоких морщинах у рта. Главное изменение было в глазах. У Алексея появился тот самый «афганский взгляд» — тяжелый, неподвижный, словно он смотрел не на коллег, а сквозь них, на какой-то одному ему видимый прицел. Он был худым, жилистым, костюм висел мешком, а движения были дергаными, как у человека, который ждет выстрела в спину.

— Как жизнь молодая? — голос был хриплым, прокуренным.

— Леша! — Серов искренне обрадовался, шагнул навстречу, но обнимать не стал — почувствовал, что Ветров сейчас как оголенный провод. — Заходи. С возвращением. Садись. Воды? Коньяку?

— Воды, — Ветров прошел к столу, упал на стул, словно у него перерезали сухожилия. Схватил графин, налил полный стакан, выпил залпом. Кадык дергался судорожно.

Я молча наблюдал. Знал этот синдром. Адреналиновая яма. Там, «за речкой», ты бог войны, а здесь ты просто мужик, который не понимает, почему люди вокруг ходят без бронежилетов и смеются.

Ветров поставил стакан, со стуком ударив стеклом о дерево.

— Кто сейчас курирует Академию Наук? — спросил он в лоб, глядя на Серова.

— Допустим, я, — подал я голос. — Вернее, принимаю хозяйство. А что, Алексей, решил перевестись в науку?

Ветров медленно повернул ко мне голову. В его глазах мелькнуло что-то странное — смесь надежды и фанатичного безумия.

— Там есть один парень. В ВЦ работает. Илья Нудельман. Мой дальний родственник, племянник троюродный, не суть...

— И? — Я достал сигарету, щелкнул зажигалкой.

— К нему надо присмотреться, Витя. Серьезно присмотреться. Не как к диссиденту, а как... — Ветров замялся, подбирая слово, — как к инструменту.

— Проблемный? Антисоветчина?

— Нет. Он... — Ветров почесал переносицу. — Он социопат. Живет в своем мире. Цифры, формулы, теоремы. Людей не замечает, смотрит как на пустое место. Я раньше думал — чокнутый. Смеялся над ним. А перед командировкой... зашел попрощаться. Тетка просила занести гостинцы.

Ветров полез в нагрудный карман кителя. Пальцы дрожали. Он достал сложенный вчетверо листок бумаги — обычный, из школьной тетради в клеточку. Бумага была затертой, грязной, с бурыми пятнами — то ли кофе, то ли старая кровь.

— Я ему сказал, что еду. Он спросил — с кем. Я, дурак, показал список группы. Просто фамилии и даты рождения. Думал, он и не слушает. А он взял ручку, нарисовал какую-то таблицу... Матрицу, что ли. И начал считать.

Ветров развернул листок и разгладил его на столешнице. Я приподнялся, заглядывая. Весь лист был исписан мелким, бисерным, «мушиным» почерком. Формулы, векторы, проценты. Посредине жирно была обведена фамилия: ЛАВРОВ.

— Что он сказал? — тихо спросил Серов.

— Он не гадал, Юра. Никакой мистики, — быстро, словно оправдываясь, заговорил Ветров. — Он сказал: «У Лаврова критический дефект алгоритма принятия решений. Матрица-шматрица перекошена в сторону агрессии, логика отсутствует. В опасной ситуации он выберет опасный путь с вероятностью 98%. Но его личный коэффициент удачи — отрицательный. Он — ходячая зона поражения. Радиус разлета осколков его глупости — пятнадцать метров».

В кабинете повисла тишина. Слышно было, как жужжит муха, бьющаяся о стекло.

— Он сказал мне: «Не ходи за ним, Леша. Держись на дистанции. Математика говорит, что он умрет и заберет всех, кто будет в радиусе пятнадцати метров».

Ветров ткнул пальцем в грязный листок.

— Вот здесь. Видите? «Вероятность выживания группы Лаврова — 4%». Четыре процента, Витя! Я тогда посмеялся. Сказал: «Илья, иди лечись». А неделю назад, под Чарикаром...

Ветров замолчал. Желваки на его скулах заходили ходуном.

— Лавров полез не туда. Повел ребят к валунам. Самое очевидное укрытие. Я должен был бежать за ним. Но у меня в голове вдруг этот голос Ильи зазвучал. Сухой такой, скрипучий: «Зона поражения». И я остался. Упал в грязь у горящего бэтээра.

Майор поднял на меня воспаленные глаза.

— Лаврова и парней накрыло минометом. Прямое попадание. А я жив. Потому что послушал этого «чокнутого».

Я смотрел на листок. Цифры прыгали перед глазами. Бред. Чушь собачья. Перевел взгляд на Ветрова. Внутри включилась логика Черепа, повидавшего сломленных бойцов — холодная, циничная аналитика. Я видел не чудо, а психологическую травму.

«Поплыл майор», — подумал я, сохраняя на лице выражение вежливого участия.

«Классика ПТСР. Испугался в бою, не пошел за командиром, инстинкт сработал, а теперь совесть грызет. Вот и придумал себе оправдание. Нашел бумажку сумасшедшего родственника и молится на нее. Мол, это не я струсил, это высшая математика мне приказала. Удобно. Очень удобно, чтобы не застрелиться от стыда».

— Интересная история, — вслух произнес я, аккуратно отодвигая листок пальцем, словно тот был заразным. — Значит, говоришь, Нудельман?

— Нудельман, — кивнул Ветров, пряча листок обратно в карман, ближе к сердцу. — Илья Исаакович. Витя, возьми его в оборот. У него мозги нечеловеческие. Он видит то, чего мы не видим. Он людей как уравнения решает. Это же... это же оружие.

— Понял, Леша. Услышал, — я кивнул, делая пометку в своем блокноте. — ВЦ Академии Наук, Нудельман. Я гляну.

Ветров выдохнул, словно сбросил с плеч мешок с цементом. Ему показалось, что его поняли.

— Спасибо. Ладно, пойду я. К медикам еще надо.

Когда дверь за Ветровым закрылась, Серов тяжело вздохнул и потянулся к бутылке коньяка.

— Да... Потрепало мужика. Как думаешь, Витя, списали мы его? Или оклемается?

Я смотрел на закрытую дверь.

— Оклемается. Если найдет себе новую религию. Вон, пророка уже нашел.

— А с парнем этим что? С математиком? — Серов разлил коньяк по рюмкам.

Я усмехнулся.

— Фамилия звонкая. Нудельман... Еврей в математике — это классика, Юрий Петрович. Но пророк в КГБ — это перебор.

Вычислительный центр Академии Наук СССР на Ленинском проспекте напоминал храм новой религии. Вместо запаха ладана здесь пахло озоном и перегретым пластиком, а вместо молитв в коридорах стоял монотонный, низкочастотный гул. Это работали БЭСМ-6 — электронные мозги империи, перемалывающие тонны плановой экономики.

Кабинет директора ВЦ, академика Мастрюкова, был островком тишины и номенклатурного уюта. Дубовые панели, зеленый ковер, портрет Ленина, смотрящего с прищуром на графин с водой.

— Угощайтесь, Виктор, — академик подвинул ко мне вазочку с сушками. Сам он чай не пил, только крутил в руках карандаш. — Понимаю ваш интерес. Времена сейчас... динамичные.

— Динамичные, — согласился я.

Цепкий взгляд оперативника фиксировал детали: дрожащие пальцы ученого, стопки перфокарт на подоконнике, легкий налет страха, который всегда появлялся у интеллигенции при виде корочки КГБ.

— Юрий Владимирович возлагает на кибернетику большие надежды, — вежливо продолжил я. — Госплан захлебывается в потоках данных. Нам нужна оптимизация. Андропов хочет, чтобы страна работала как часы.

Академик вздохнул, снял очки и потер уставшие глаза.

— Юрий Владимирович — человек железной воли. Этого у него не отнять. Мы все надеемся, что он... успеет. — Директор понизил голос, хотя в кабинете были только мы. — Здоровье у него, сами знаете. Почки. В Кремле шепчутся, что он на гемодиализе работает. Но голова! Голова светлая. Если он продержится хотя бы года три-четыре, мы успеем запустить необратимые процессы в экономике.

— Например? — я знал ответ, но мне нужно было разговорить собеседника.

— Энергетика, Виктор. Это фундамент. — Глаза академика загорелись. — Вот сейчас мы готовим расчеты для БН-800. Реактор на быстрых нейтронах. Это рывок на полвека вперед. Это же фантастика! Замкнутый топливный цикл. Мы перестанем сжигать уран впустую. Это вечный двигатель, о котором мечтал Александр Николаевич Громов.

При упоминании фамилии Громова я почувствовал легкий укол где-то в подреберье. Для всех он пропал без вести, но не для меня.

— Жаль Александра, — искренне произнес академик, глядя на пустой стул, словно Громов-старший сидел там. — Гений. Пропал так нелепо... Но его идеи живут. Если мы запустим серию БН, Союз станет энергетическим монополистом планеты к двухтысячному году. Никакая Америка с их «зелеными бумажками» нас не догонит. Мы будем продавать не нефть, мы будем продавать чистую энергию.

Я кивнул, мне нравился этот разговор. Он тешил мое самолюбие. Ведь это я, Череп, своими действиями в прошлом (или в этом настоящем?) защитил разработки. Казалось, история свернула с гибельной колеи. СССР не разваливается, а готовится к технологическому рывку.

— Значит, перспективы радужные? — улыбнулся я.

— Безусловно. Если нам не будут мешать...

Договорить он не успел.

Дверь в приемную не открылась — она распахнулась от удара, с грохотом ударившись о стену. Секретарша вскрикнула:

— Илья, нельзя! У директора совещание!

В кабинет влетел вихрь.

Это был молодой парень, на вид лет двадцати пяти, но выглядел он как старик, которого забыли в библиотеке на полвека. Растянутый, серый свитер в катышках, брюки с пузырями на коленях, волосы — черная, всклокоченная пакля, которую расческа не касалась неделю.

В руках он сжимал ворох бумажных лент — распечаток с АЦПУ, которые волочились за ним по полу, как шлейф безумной невесты.

— Нудельман! — Академик вскочил, побагровев. — Вон отсюда! Я лишу вас машинного времени! У меня…

Илья замер на секунду. Его взгляд, расфокусированный и острый одновременно, скользнул по мне, но не задержался.

— Я загрузил в «БЭСМ» модель устойчивости системы! — рявкнул Нудельман, швыряя распечатки на полированный стол. Бумаги накрыли вазочку с сушками. — Я ввел переменные и…

Он ткнул грязным пальцем, под ногтем которого чернела типографская краска, в график, похожий на кардиограмму умирающего.

— Смотрите! Вот!

Я, сохраняя внешнее спокойствие, наклонился к столу. График шел вниз. Стремительно.

— Переменная «Андропов», — быстро, захлебываясь словами, затараторил Нудельман. — Смена парадигмы! Андропов — 15 месяцев. Февраль 84-го — финал! Вероятность 98%. Смерть лидера.

Академик побледнел. Сказать такое в присутствии офицера КГБ — это статья.

— Молчите, идиот... — прошипел он.

Но Нудельмана было не остановить. Он был в трансе.

— Дальше — период турбулентности. Смена двух переменных с низким коэффициентом витальности. Следующий — труп еще до назначения! Дышит на ладан! А потом... — Нудельман истерически хохотнул. — Потом система попытается перестроиться. В 1985-м. Но точка бифуркации уже пройдена!

Он провел пальцем линию, которая обрывалась в бездну.

— 1991 год. Полный распад связей. Обнуление экономики. Развал государства на пятнадцать независимых кластеров. Математика не видит СССР в 1992 году. Его нет! Ноль! Пустое множество!

Я почувствовал, как по спине, под рубашкой, пробежал холодок. Слышал не бред сумасшедшего. Это пересказ учебника истории, который читал в своем будущем. Но ведь я, Череп, сделал всё, чтобы изменить это!

В кабинет ворвались двое дюжих охранников в синих халатах.

— Илья Исаакович, ну сколько можно! — один из них привычно заломил математику руки за спину.

— Пустите! — визжал Нудельман, пока его волокли к двери. — Учите топологию! Пространство сворачивается! 1991 год! Конец!

Дверь закрылась. Крик оборвался.

В кабинете повисла звенящая тишина. Слышно было только, как тикают дорогие часы на стене. Тик-так. Тик-так. Уходящее время империи.

Академик Мастрюков дрожащими руками налил себе воды. Зубы стучали о стекло.

— Виктор Сергеевич... ради бога... не обращайте внимания. — Он вытер пот со лба. — Этот Нудельман... Он больной человек. У него справка есть. Шизоидный тип личности. Мы его держим только потому, что он... ну, он иногда выдает гениальные алгоритмы для шифрования. Но в политике он идиот. Переутомился. Весна, обострение...

Я медленно встал, подошел к столу, взял в руки распечатку с графиком, который черной змеей полз вниз, к отметке «1991».

— Нудельман... Шизоидный, говорите? — переспросил я.

Аккуратно свернул график и сунул его во внутренний карман пиджака.

— Организуйте мне с ним встречу, — во мне говорил голос Черепа, лязгающий, металлический.

— Но, Виктор Сергеевич, он же невменяем...

— Я хочу послушать эту невменяемость. Сейчас же.

Для тех, кто присоединился к истории только сейчас: это вторая книга цикла «Опер КГБ СССР». Чтобы сюжетные повороты и мотивация героев были понятны, рекомендую начать с первой части — https://author.today/work/545634

«Логово» Нудельмана оказалось не кабинетом. Это был цех. Огромный зал с высокими потолками, где раньше видимо, стояли первые советские ЭВМ размером с трамвайный вагон. Машины вывезли, а пустоту заполнил математик.

Здесь царил не беспорядок — здесь царила энтропия, возведенная в абсолют. Огромное пространство было завалено бумагой. Это были не стопки, а сугробы. Рулоны распечаток змеились по полу, переплетаясь с перфолентами, образуя бумажный лабиринт, в котором можно было сломать ногу.

Стены помещения исчезли. Их закрывали гигантские грифельные доски, тянущиеся от пола до самого потолка. Там, где досок не хватало, формулы ползли прямо по штукатурке, перебирались на оконные стекла, закрашивая солнечный свет интегралами. Чтобы писать под потолком, Нудельман использовал шаткую деревянную стремянку, которая сейчас стояла посреди зала, как трон безумного короля.

Илья сидел на полу, в позе лотоса, перед листом ватмана, приклеенным к фанере скотчем. Он что-то яростно черкал, бормоча под нос.

— Убирайтесь, — не оборачиваясь, буркнул он. — Я уже сказал Мастрюкову: мне плевать на регламент. Я не сдам отчет по четвергам. У четверга нет математического обоснования.

Я хмыкнул, не стал давить «корочкой». Вместо этого молча подошел к стене, где среди графиков и формул висел предмет, чужеродный здесь, как автомат Калашникова в балетном классе.

На ржавом гвозде висела настоящая афганская «пуштунка» — шерстяная шапка-блин, пыльная, засаленная, пахнущая чужой войной. Рядом, на шнурке, болтался патрон калибра 5.45. Просверленный. Оберег.

— Ветров подарил? — тихо спросил я, касаясь грубой шерсти пальцем. — За то, что ты его с того света вытащил?

Спина Нудельмана окаменела. Шуршание карандаша прекратилось. Математик медленно, словно шарнирная кукла, повернул голову. Его глаза, воспаленные от бессонницы, смотрели на меня уже без привычного безумия — в них появился холодный, расчетливый интерес.

— Вы кто? — спросил он. Голос был скрипучим, как несмазанная петля. — Вы не из администрации.

— Я не из администрации, Илья, — Я присел на корточки рядом с ним, игнорируя грязь на полу. Чешский костюм натянулся на коленях. — Я коллега. В каком-то смысле.

— Коллега? — Нудельман криво усмехнулся, обнажая желтоватые зубы. — Вы не отличаете интеграл от интервала. У вас аура казенного дома и табельного оружия.

— Верно. Но мы с тобой похожи. — Я смотрел ему прямо в зрачки, не мигая. — Нас обоих считают психами. Тебя — потому что ты видишь крах там, где все видят ордена. Меня — потому что я вижу угрозы там, где все видят мир. Мы оба читаем будущее, Илья. Просто у тебя цифры, а у меня... интуиция.

Я выдержал паузу.

— Ты просчитал смерть Лаврова. Ветров показал мне листок. Это было сильно.

Нудельман дернул плечом, словно отгоняя муху, но напряжение в его позе спало. Психопат узнал психопата. Свой своего почуял. И он понял, что я коллега Ветрова из КГБ.

— Это было элементарно, — фыркнул Нудельман, потянувшись к ватману. — Лавров был мертв еще до вылета. Смотрите.

Он схватил красный фломастер и начал писать прямо на ватмане, перечеркивая старые записи.

— Вот формула Бинома Ньютона. Разложение вероятности события во времени. А вот... — он записал формулу $(a+b)^n$, потом нарисовал квадрат, расчерченный на девять ячеек. — Квадрат Пифагора. Матрица личности.

Илья Исаакович двигался быстро, дергано.

— Лавров. Родился 12 апреля 1952 года. Смотрим матрицу. Единицы — характер — норма. Двойки — биоэнергия — 2222. Переизбыток! Это не человек, это батарейка без предохранителя. Пятерки — логика — пустой сектор! Нету! Восьмерки — чувство долга — пустой сектор!

Он яростно обвел пустые места.

— Теперь накладываем на Бином ситуации «Бой». Переменная X — внезапная атака. Реакция Лаврова? Логики нет, тормозов нет, энергии море. Вектор движения — только вперед. Прямо под пули. Коэффициент выживания — 0,4. Это математика. Здесь нет места героизму. Только статистика.

Я смотрел на цифры. В этом было что-то завораживающее и циничное. Человеческая жизнь, расписанная как уравнение. Душа, превращенная в набор коэффициентов.

— Верю, я видел твой прогноз по СССР. Про 1991 год.

Нудельман замер.

— И что, тоже поверите? — ехидно спросил он. — Или скажете, что партия бессмертна?

— Поверю, — твердо сказал я. — Знаю, что ты прав. Система гниет. Андропов умрет. Горбачев все сдаст.

Глаза Нудельмана расширились. Впервые в жизни он встретил человека из «системы», который не спорил с очевидным.

— Вопрос в другом, — я наклонился ближе. — Это приговор? Или уравнение можно переписать?

Нудельман задумался. Он начал грызть колпачок фломастера, глядя в пустоту. В его голове сейчас проносились массивы данных.

— Не приговор, — наконец прошептал он. — В математике нет фатальности. Есть переменные. Если изменить вводные, изменится результат.

— Как? — я затаил дыхание.

— Люди, — Нудельман ткнул маркером в квадрат Пифагора. — Все беды от того, что на ключевых узлах системы стоят не те цифры. Вы ставите министром человека с пустой «девяткой» (память) и слабой «тройкой» (анализ). Он рушит отрасль. Вы ставите генералом человека без «единиц» (воля). Он сдает армию.

Илья начал лихорадочно рисовать схему.

— Чтобы спасти СССР надо просто... переставить слагаемые. Найти людей с идеальными «цифровыми портретами» для каждой критической точки. В нужное время T в нужном месте S должен оказаться человек с матрицей Z. И тогда...

Он провел линию вверх.

— График выровняется. Катастрофа аннулируется. Союз не развалится, потому что на месте условного Горбачева будет сидеть человек с «восьмерками» (долг) и «единицами» (власть).

— Кадры решают все, — усмехнулся я. — Сталин тоже любил эту формулу.

— Сталин действовал интуитивно! — взвизгнул Нудельман. — А я говорю о точном расчете! Но...

Он поник. Фломастер выпал из руки.

— Но что?

— Сложность вычисления. — Нудельман обхватил голову руками. — Чтобы подобрать нужные «цифровые портреты» для тысяч должностей... Чтобы просчитать их взаимодействие... Моего мозга мало. Мне нужны мощности. Мне нужны массивы данных на всех чиновников, всех инженеров, всех военных. И мне нужна машина, которая сможет это переварить. БЭСМ-6 — это счеты! Мне нужно что-то мощнее.

Я медленно выпрямился. Он посмотрел на «пуштунку» на стене, потом на сгорбленного гения.

Картинка сложилась. Вот он, ключ. Не просто знать будущее, а вычислять его коррекцию.

— Будет тебе машина, Илья, — сказал во мне Череп веско.

Нудельман поднял голову. В его глазах смешались недоверие и надежда.

— Зачем это вам? Вы же из КГБ. Ваша работа — сажать, а не считать.

— Моя работа — сохранить страну, — жестко отрезал я.

Кабинет полковника Николая Ивановича Зуева был обставлен с той нарочитой аскетичностью, которая на Лубянке считалась высшим шиком. Никаких персидских ковров или хрустальных люстр. Только тяжелый дубовый стол, сейф, портрет Дзержинского на стене и карта Советского Союза, занимающая половину стены.

На карте красными флажками были отмечены не военные базы, а стратегические стройки и узлы связи.

Зуев, грузный мужчина с каменным лицом отодвинул папку с моим докладом.

— Складно пишешь, Виктор, — полковник побарабанил пальцами по столу. — ВЦ Академии Наук под колпаком. Настроения изучены. Диссидентствующие элементы взяты на карандаш. Работа чистая, академическая.

Он поднял тяжелый взгляд на меня, потом посмотрел на сидящего рядом Серова.

— Но это все — мышиная возня. Мне не нужно, чтобы ты ловил там тех, кто читает Солженицына в туалете. Мне нужен результат.

Я сидел прямо, не шевелясь. Знал этот тон Зуева. Сейчас начнется главное.

— Товарищ Андропов, — полковник произнес фамилию недавно покинувшего пост Председателя КГБ весомее, — ставил перед Комитетом задачу государственной важности. Мы задыхаемся, Виктор. Экономика огромная, неповоротливая. Госплан тонет в бумажках. Директора заводов врут в отчетах, министры приписывают цифры, чтобы получить премии. Мы управляем страной вслепую.

Зуев встал и подошел к карте.

— Юрий Владимирович видит выход в кибернетике. ОГАС. Общегосударственная автоматизированная система. Слышали?

— Так точно, — кивнул я. — Проект академика Глушкова. Единая сеть управления экономикой. Безбумажный документооборот.

— Именно, — Зуев с досадой ударил кулаком по ладони. — Глушков был гением. Он понимал, что компьютер не умеет врать. Если связать все заводы в одну сеть, мы будем видеть каждый винтик, каждый литр нефти, каждый рубль в реальном времени. Никаких приписок, никакого воровства. Полная прозрачность. Это мечта чекиста, Виктор. Абсолютный контроль.

Полковник поморщился.

— Но Виктор Михайлович умер в январе. И все встало.

Зуев вернулся к столу и сел, сцепив руки в замок.

— Без Глушкова проект рвут на части. Минфин и ЦСУ костьми ложатся, чтобы ОГАС не заработал. Они же понимают: как только включится машина, их власть кончится. Им не нужна прозрачность, им нужна мутная вода. А ученые... — Зуев пренебрежительно махнул рукой. — Эти ваши академики устроили крысиные бега. Вместо того чтобы объединиться, они грызутся за бюджеты. Каждый институт тянет одеяло на себя. Глушкова нет, и заменить его некем. Нет вожака. Нет мотора.

Полковник подался вперед, сверля меня взглядом.

— Твоя задача, лейтенант, — не диссидентов ловить. Твоя задача — довести проект до логического завершения. Нам нужны новые мозги, фанатики, — жестко отрезал Зуев. — Главное, чтобы они запустили ОГАС.

Зуев сделал круг по кабинету и продолжил.

— Это первое! Вторая задача — задействовать ресурсы ВЦ для аналитического обеспечения запуска и работы БН-800. Тут ты продолжишь работу в спайке с товарищем Серовым.

Полковник прошел к столу, массивный, грузный, похожий на ледокол, пробивающий путь во льдах бюрократии.

— Информация к размышлению, — Зуев сел, сцепив пальцы в замок. — Свердловск-46. Объект стратегического значения. В этом году мы выводим на критическую мощность БН-800. Это не просто реактор, товарищи офицеры. Это наш энергетический суверенитет на ближайшие полвека.

Я сидел неподвижно, стараясь контролировать дыхание. Серов рядом со мной чуть заметно повел плечом — он не любил долгих вступлений, предпочитая конкретику оперативных сводок.

— Но, — Зуев поднял указательный палец, — просто запустить реактор мало. Центр требует создать прецедент. Симбиоз. Мы должны скрестить «вечный двигатель» с «кибернетикой». ОГАС не должна оставаться теорией академика Глушкова. Она должна стать нервной системой Свердловска-46.

Он пододвинул к себе папку — серую, невзрачную, без грифов, перевязанную простой тесьмой.

— Виктор, — Зуев посмотрел мне прямо в глаза. — Твоя задача сформировать группу внедрения от Академии Наук. Создать архитектуру. Ты должен заставить кибернетику управлять распределением ресурсов.

— Задача понятна, — отозвался я. Голос прозвучал сухо. — Но сроки? ОГАС — система сырая. Писать код с нуля под такую задачу — это годы.

Зуев усмехнулся. Улыбка коснулась только уголков губ, глаза оставались холодными.

— У нас нет даже года. У нас есть месяцы. Именно поэтому...

Он развязал тесемки папки. Движения его были экономными, выверенными. Так хирург берет скальпель. Или сапер — кусачки. Зуев извлек плоский пластиковый контейнер. Иностранный. На темно-синем боку тускло блеснула наклейка с инвентарным номером, явно не из реестра Госснаба.

— Научно-техническая разведка провела операцию по линии «Т». Это — базовое ядро системы SCADA, которую «Вестингауз» планирует ставить на свои станции нового поколения.

В кабинете повисла пауза. Слышно было, как тикают напольные часы в углу.

— Трофей? — спросил я, нарушая субординацию.

— Ресурс, — поправил Зуев жестко. — Мы сэкономили пять лет разработок и миллионы валютных рублей. Твоя задача, Ланцев, — адаптировать этот продукт. «Русифицировать». Встроить в нашу архитектуру так, чтобы ни один бит не выдал происхождения. Официально — это прорыв советской научной мысли.

Я смотрел на пластиковую коробку. В ней, свернутая в магнитные спирали, лежала чужая логика. Чужая философия управления.

— Николай Иванович, — я позволил себе ноту сомнения в голосе. — Продукт такого уровня сложности... Мы не знаем его архитектуру до конца. Если мы поставим это...

Зуев перебил меня жестом. Он достал папиросу, размял мундштук, но прикуривать не стал.

— Ты думаешь, я этого не понимаю? — голос полковника стал тише, опаснее. — В НИИ Автоматики ленты крутили две недели. Стендовые испытания. Код чистый, как слеза комсомолки. Но я аппаратчик, Виктор. Я привык перестраховываться.

Он подался вперед, нависая над столом.

— Именно поэтому я посылаю тебя, а не просто гражданских инженеров. Твоя задача — не просто внедрить. Твоя задача — выпотрошить эту систему. Проверить каждый алгоритм. Каждый переход. У тебя карт-бланш. Привлекай кого угодно. Хоть черта лысого. Но к моменту пуска система должна быть нашей. Абсолютно нашей.

Зуев наконец чиркнул спичкой. Голубоватый дымок потянулся к потолку.

— Серов обеспечит реактор, а ты, Виктор, работаешь с ОГАС. Вопросы?

Я взял контейнер. Он был легким, почти невесомым. Но я чувствовал тяжесть.

— Есть один вопрос. Источник надежный?

Зуев выпустил струю дыма в сторону портрета Дзержинского.

— Лучший канал на сегодня. Оснований не доверять нет. Но, — он стряхнул пепел, — доверяй, но проверяй. Это принцип нашей конторы.

— Разрешите выполнять? — я и Серов встали синхронно.

— Идите, — кивнул Зуев, уже теряя к нам интерес и пододвигая следующую папку. — И помните: права на ошибку у нас нет. Свердловск-46 должен стать триумфом.

ВЦ Академии Наук. Кабинет директора. Мастрюков вертел в руках синюю пластиковую коробку с магнитной лентой, словно это была граната с выдернутой чекой. За окном шумел Ленинский проспект, но здесь, в кабинете, казалось, сгустился вакуум.

— Вы хотите сказать, Виктор Сергеевич, — тихо произнес он, — что внутри этого... контейнера — будущее советской кибернетики?

— Именно так, Аркадий Петрович. — Я сидел напротив, не сводя с него глаз. — И это будущее мы должны, скажем так, «натурализовать».

Я подался вперед.

— Задача государственной важности. Мы создаем закрытую рабочую группу прямо здесь, на базе вашего ВЦ. Выделяете отдельный машзал. Охрану я обеспечу. Допуск — только у членов группы. Никаких уборщиц, никаких лаборанток с чаем. Полная изоляция.

Мастрюков нервно поправил очки.

— Но зачем такая секретность, если мы просто внедряем ОГАС?

— Потому что это не наш ОГАС. Это «трофей». — Я кивнул на коробку. — Подарок от наших заокеанских «партнеров», о котором они сами не знают. Ваша задача — взять этот код, разобрать его на байты и собрать заново так, чтобы он выглядел как родной, советский продукт.

Академик побледнел.

— Плагиат? На государственном уровне?

— Творческое заимствование, Аркадий Петрович. Опережающее развитие. Называйте как хотите. Главное — никто в мире не должен узнать, что в основе управления энергетикой лежит ядро SCADA.

Мастрюков тяжело вздохнул, понимая, что спокойная жизнь кончилась.

— Хорошо. Технически это возможно. Архитектура у них стройная... Но объем работы! Мне нужны лучшие программисты.

— Вот об этом и речь. — Я открыл блокнот. — Начальником группы ставьте кого угодно из ваших администраторов. Того же Когана, он мужик толковый, исполнительный. Но у меня есть обязательное требование по составу исполнителей.

— Какое?

— Я требую включить в группу Илью Нудельмана.

Академик дернулся, как от зубной боли. Очки снова съехали на нос.

— Нудельмана? — переспросил он с тоской в голосе. — Виктор Сергеевич, вы смеетесь? Мы же говорим о секретной работе! О дисциплине!

— Я предельно серьезен.

— Но он же... он же городской сумасшедший! — Мастрюков всплеснул руками. — Да, он талантливый математик, я не спорю. Но он абсолютно неуправляем! Он ходит в одном свитере годами, не стрижется, бурчит под нос. Он может посреди совещания встать и уйти, потому что ему «скучно». Он социопат! Он развалит вам всю рабочую атмосферу!

— Аркадий Петрович, — жестко перебил я. — Мне не нужна атмосфера. Мне нужен результат. Американский код писали гении. Чтобы найти в нем уязвимости или скрытые дефекты, мне нужен человек с нестандартным мышлением.

Я постучал пальцем по столу.

— Коган будет проверять структуру, а Нудельман будет проверять гармонию. Он видит цифры иначе.

— Но если он начнет чудить... — попытался сопротивляться директор.

— Это мои проблемы. Ваше дело — включить его в приказ. Зачислить в спецгруппу. И обеспечить ему доступ к терминалу. Всё.

Мастрюков обреченно махнул рукой.

— Как знаете. Ответственность на вас. Но предупреждаю: если он сорвет сроки из-за своих депрессий или «озарений», я докладную напишу.

— Договорились. — Я встал, забирая коробку. Оставлять её без присмотра я не собирался. — Готовьте помещение и предложения по составу группы, Аркадий Петрович. Завтра начинаем. И помните: из этой комнаты не должен выйти ни один бит информации. Иначе мы с вами поедем валить лес. И это будет не фигура речи.

Мастрюков молча кивнул, провожая меня взглядом.

После общения с главой ВЦ я отправился к своему новому другу. «Нора» Нудельмана в недрах Вычислительного Центра жила своей жизнью. Здесь не было академической тишины, здесь гудели вентиляторы охлаждения, мигали лампочки осциллографов и пахло канифолью. Сам хозяин сидел на полу, что-то яростно черкая в толстой общей тетради.

Я перешагнул через бумаги.

— Илья Исаакович. Я пришел с задачей.

Слово «задача» сработало как триггер. Математик замер, грифель застыл в миллиметре от листа. Он медленно повернул голову. Глаза у него были красные, воспаленные, но абсолютно ясные.

— Какой?

— Государственной, — я понизил голос. — Мы создаем спецгруппу. Здесь, в ВЦ. Закрытый сектор. Будем адаптировать архитектуру ОГАС под критически важные объекты. Мне нужны ваши мозги, Илья. Вы включены в список.

— Скучно, — Нудельман потерял интерес и вернулся к тетради. — АСУ — это бухгалтерия. Считайте сами свои проценты.

— А если я скажу, что в основе лежит нелинейная логика? — я забросил наживку. — Чужая логика. Которую нужно взломать и переписать.

Карандаш снова замер.

— Чужая? — он прищурился. — Насколько чужая?

— Заокеанская.

В глазах Нудельмана вспыхнул тот самый огонек, который я и искал. Азарт игрока, которому предложили партию с гроссмейстером.

— Это... любопытно, — проскрипел он. — Топология кода?

— Увидите. Допуск оформляется. Пока работать будете здесь.

Я выдержал паузу, давая ему переварить информацию. Клиент созрел. Теперь нужно было проверить его главный инструмент.

Достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист бумаги.

— Но пока допуск идет, у меня есть частная просьба. Разминка для ума.

Я развернул длинный список. Там были фамилии. Инженеры, начальники смен, ведущие операторы БН-800. Те, от чьих рук будет зависеть будущее реактора. И, возможно, судьба страны.

— Что это? — Нудельман брезгливо взял листок двумя пальцами.

— Люди. Персонал сложного объекта. Мне нужно знать их... коэффициенты.

Я кивнул на исписанные формулами стены его каморки.

— Используйте свой метод. Бином, Пифагор, матрица. Просчитайте их. Кто сломается? Кто предаст? Кто запаникует?

Нудельман фыркнул, возвращая листок.

— Вы же из органов. У вас свои методы. Досье, характеристики, «стукачи». Зачем вам математика?

— Досье пишут люди, Илья. А люди врут. Цифры врать не умеют.

— Это верно, — он потеплел. — Цифры — это язык Бога.

— Только давайте без мистики, — я специально добавил в голос скепсиса, провоцируя его. — Честно говоря, я считаю ваш метод... спорным. Антинаучным. Какая связь между датой рождения и характером инженера? Это же гадание на кофейной гуще, только с калькулятором. Лженаука.

Нудельман вскочил на ноги так резко, словно его ударили током.

— Лженаука?! — взвизгнул он, размахивая руками. — Вы... вы невежда, товарищ чекист! Вы мыслите плоско!

Он начал метаться, натыкаясь на столы.

— Чижевского читали? «Земное эхо солнечных бурь»? Нет? Конечно, нет! А ведь он доказал: циклы солнечной активности влияют на биологию, на психику, на историю! Мы все — антенны! В момент рождения мы получаем импульс. Гравитационный, электромагнитный! Это физика!

Он подбежал ко мне, дыша тяжело и прерывисто.

— Пифагор собирал данные веками! Египетские жрецы! Это статистика, понимаете? Колоссальная выборка! Дата рождения — это не просто цифры календаря. Это штрих-код. Заводские настройки биоробота под названием «человек».

Я слушал его молча, с легкой полуулыбкой. Он защищался яростно, фанатично. Значит, верит.

— Докажите, — спокойно произнес я. — Если это наука, она должна работать воспроизводимо.

— Легко! — Нудельман схватил чистую тетрадь. — Назовите вашу дату. Прямо сейчас. Я разложу вас на атомы.

Момент истины.

Я смотрел в его безумные глаза.

— Восьмое... — начал я автоматически.

Восьмое августа 1966 года. Дата рождения Максима Громова. Моя настоящая дата. Слова уже почти слетели с губ. Я вовремя прикусил язык. Резко, до боли.

Стоп. Ты не Громов. Ты Виктор Ланцев. У тебя есть легенда. У тебя есть паспорт.

— ...Восьмое? — переспросил Нудельман, занеся карандаш.

— Восьмое число мне не нравится, — выкрутился я, не моргнув глазом. — Записывайте. Двадцать третье мая, тысяча девятьсот пятьдесят восьмой год.

Нудельман что-то быстро, лихорадочно застрочил. Грифель ломался, он чертыхался, хватал новый. Рисовал квадрат, делил его на сектора, вписывал цифры, соединял их векторами. Он бормотал под нос, объясняя принцип расчетов по квадрату Пифагора. На удивление ничего сложного там не было.

Минуту спустя он поднял голову. Взгляд его стал скучающим.

— Ну что... — он постучал карандашом по схеме. — Картина маслом. Типичный профиль «исполнителя».

Он начал читать, водя пальцем по строкам:

— Энергия — двойка. Слабая. Быстро устаете, нужны подпитки. Логика — перегружена, но бестолкова. Вы много думаете, но боитесь решений. Характер — единица. Мягкий. Конфликтов избегаете любой ценой.

Нудельман поднял на меня глаза.

— «Ботаник». Тихоня. Идеальный клерк. Вы, наверное, в школе были отличником, которого все били? Инициатива — ноль. Лидерские качества — отрицательные. Ваше место — в архиве, бумажки перекладывать.

Он замолчал. В каморке повисла тишина.

Портрет был точным. Абсолютно точным.

Это был портрет настоящего Виктора Ланцева. Того парня, в чье тело меня забросило. Слабого, рефлексирующего интеллигента.

Нудельман смотрел на меня. И постепенно выражение его лица менялось. Скепсис сменялся недоумением. Потом — тревогой.

Он переводил взгляд с тетради на мое лицо и обратно.

— Странно... — прошептал он.

— Что странно? — спросил я жестким голосом Черепа.

— Цифры не врут, — Нудельман попятился, упершись спиной в стойку с аппаратурой. — Здесь, — он ткнул в тетрадь, — овца. Травоядное. А я смотрю на вас... и вижу хищника.

Он сглотнул.

— У вас взгляд... не тот. В нем сталь. Воля. Жестокость. Так не бывает. Ошибка в расчетах? Невозможно. Ошибка во вводных?

Он попал.

Этот сумасшедший математик с карандашом увидел то, чего не видели генералы КГБ. Он увидел, что оболочка и начинка не совпадают.

Если я сейчас не собью его с мысли, он может докопаться до таких глубин, что…

Я громко, раскатисто рассмеялся.

— Ну вот видишь, Илья! — я шагнул к нему и по-дружески, но тяжело хлопнул его по плечу.

Нудельман присел под моей рукой.

— А говорил — наука! «Хищник», «сталь»... Это всё лирика, брат. Я просто выспался сегодня хорошо.

Я продолжал улыбаться, но глазами сканировал стол.

— Бредовый у тебя метод, честное слово. Гадание. Но за старание спасибо. Развлек.

Я небрежно, словно случайно, сгреб со стола тетрадку, в которой он расписывал мой «портрет».

— Ладно, работай. Жду тебя завтра в спецсекторе.

Я развернулся и пошел к выходу. Тетрадь жгла руку.

— Но... — донеслось мне в спину растерянное бормотание Нудельмана. — Но формулы... Математика не ошибается... Почему же вектор воли другой?..

— Илья, докажи мне, что цифры не врут. Поработай со списком, который я тебе дал. Сделай свой прогноз, это важно…

Я вышел в коридор и плотно закрыл за собой дверь. Улыбка мгновенно сползла с моего лица. Прислонился спиной к холодной стене и выдохнул.

Он прав. Метод работает. И этот метод — оружие.

Посмотрел на изъятую тетрадь. Теперь я знаю, как мы проверим персонал станции. И я знаю, что Нудельман опасен. Слишком умен. За ним нужен глаз да глаз.

Мы шли след в след. Группа «Альфа» и я. Четверо. Без звука, без дыхания, растворяясь в зеленке. Впереди, за высоким забором из дикого камня, спал дом. Обычный, только окна бойницами внутрь двора.

В наушнике щелкнуло.

«На исходной. Работаем».

Я не чувствовал веса бронежилета. Тело было легким, пружинистым, накачанным адреналином.

— Пошел.

Первый сцепил руки в замок — подсадка. Рывок, перекат по верхушке кладки, и мы бесшумными тенями ссыпались во внутренний двор, мягко амортизируя тяжесть брони.

Двое охранников на веранде спокойно курили, вглядываясь в темноту. Они даже не поняли, откуда пришла смерть.

Хлоп-хлоп. Хлоп-хлоп.

Два сдвоенных выстрела. Глушители «Вал» кашлянули сухо, почти интеллигентно. Тела сползли по стене, оставляя жирные красные мазки на побелке.

— Чисто. Вход.

Я шел первым. Выбил дверь ногой, уходя с линии огня. Вспышка тактического фонаря разрезала темноту коридора.

Слева — пусто. Справа — движение.

В комнате, на низком топчане, метнулась тень. «Халиф».

Он был быстрым, этот шакал. Быстрее, чем мы думали.

Пока мои парни вязали его охрану в соседних комнатах, он уже стоял на ногах. В руке — черный, хищный силуэт «Стечкина».

Ствол смотрел мне в лицо.

Сознание переключилось в боевой режим, дробя доли секунды на четкие, ледяные кадры. Я видел расширенные зрачки «Халифа», видел палец, выбирающий свободный ход спуска.

Вбитая на полигонах мышечная память требовала простого решения: выстрел в голову на опережение.

Это было проще. Безопаснее. Одна пуля в переносицу — и проблема решена.

Но приказ был другим.

«Взять живым. Любой ценой. Он носитель информации».

Чуть довернул корпус, подставляя под выстрел толстую керамику бронеплиты. Грохот «Стечкина» в замкнутом пространстве ударил по ушам кувалдой. Удар в грудь — словно лошадь копытом лягнула. Бронепластина выдержала, но дыхание перехватило.

Я не упал. Не выстрелил в ответ на поражение.

Сместил ствол автомата на десять сантиметров ниже.

Очередь прошила ноги Халифа.

Он взвыл, опрокидываясь на ковер. Пистолет отлетел в сторону.

Через секунду я уже сидел на нем, вдавливая коленом кадык в пол, пока напарник крепил ему руки наручниками.

Живой. Сука, живой...

Я проснулся от собственного хрипа.

Резко сел на кровати, хватая ртом воздух. Сердце тяжело и мерно лупило в грудную клетку, выгоняя по венам остатки боевого адреналина. Рука шарила под подушкой в поисках пистолета, но пальцы натыкались только на прохладную простыню.

Тишина.

Никаких выстрелов. Никакого дождя.

За окном шумела ночная Москва 1982 года. Мирная, спящая, ничего не знающая о Чечне, о терактах, о «Халифе». Рядом спала моя Лена Скворцова.

Я провел ладонью по лицу. Оно было мокрым от холодного пота.

Грудь фантомно ныла в том месте, куда во сне ударила пуля. Память тела. Она никуда не делась, переехав вместе со мной в это время.

— Черт... — выдохнул я, спуская ноги на пол.

Сна ни в одном глазу. Адреналин бурлил в крови, требуя выхода.

Я прошел на кухню, налил стакан воды, выпил залпом. Взгляд упал на папку с документами, которую я принес из ВЦ.

Из папки торчал уголок общей тетради в клеенчатой обложке.

Тетрадь Нудельмана.

— Ну что, Илья Исаакович, — прошептал я. — Давай проверим твою бухгалтерию. Без дураков.

Я открыл чистую страницу.

Рука на секунду зависла. Писать или нет? Это был риск. Оставлять на бумаге данные человека, которого здесь не существует. Но любопытство пересилило осторожность.

Я быстро написал:

08.08.1966.

Это был я. Тот, настоящий я. Офицер антитеррора. Череп.

Я полистал изъятую тетрадь. Алгоритм, торопливо расписанный Нудельманом на первых страницах, был простым, но изящным. Сложение цифр, вычитание константы, построение матрицы.

Цифры ложились на бумагу ровными рядами.

Я заполнил квадрат Пифагора.

И замер.

Характер: 111.

Три единицы.

Я вспомнил расшифровку Нудельмана: «Единицы — это про характер. Одна для ведомых, три — уже управляемая сила».

Энергия: 22.

«У Виктора одна, слабый заряд». У меня было две…

Здоровье/Агрессия: 44.

«У моего настоящего тела по нулям, у Черепа повышенная физическая сила. Жесткость. Склонность к силовому решению проблем».

Но самое главное было в другом секторе.

Долг: 888.

Три восьмерки. «Знак служения. Человек долга. Готовность пожертвовать собой ради идеи или спасения других. Личное отсутствует, есть только "Надо"».

Я смотрел на эти цифры, и у меня по спине бежали мурашки.

Это был не просто набор чисел. Это был мой психологический портрет. Документально точный.

Здесь было всё. И моя служба. И тот штурм в Чечне, когда я подставился под пулю, чтобы взять «Халифа» живым. И моя гибель в будущем, когда я накрыл собой гранату, спасая детей.

«888 — Жертвенность».

Нудельман не ошибся. Когда он смотрел на «ботаника» Виктора Ланцева, он видел в его глазах меня — Громова.

Он увидел несоответствие. Он увидел волка в овечьей шкуре.

Я медленно закрыл тетрадь. Руки больше не дрожали. Пришла холодная, злая уверенность.

Этот математик — не сумасшедший. Он гений. Он собрал аналитический сканер, который вскрывает человека быстрее и надежнее любого полиграфа.

— Ты принят в команду, Илья, — сказал я в пустоту кухни. — Ты даже не представляешь, как ты попал.

Вырвал страницу с расчетами по Громову, скомкал её и поджег в пепельнице. Смотрел, как огонь пожирает цифры моей прошлой жизни, превращая их в черный пепел.

Утром я шел по коридору Вычислительного Центра, предвкушая спокойный доклад. Нудельман работал уже сутки, и я ожидал увидеть привычную картину: сгорбленная спина, шуршание карандаша, тихий бубнеж под нос.

Но еще на подходе к «спецсектору» я услышал грохот.

Звук был такой, словно кто-то швырнул стул в стену.

Я рванул дверь на себя.

В «норе» царил разгром. Пол был усеян скомканными листами бумаги, похожими на снежные комья. Грифельная доска, висевшая на стене, была исчеркана яростными зигзагами, мел валялся на полу, растоптанный в белую пудру.

Нудельман не метался. Он стоял у исчерканной доски, вцепившись побелевшими пальцами в деревянную кромку. Свитер перекошен, под глазами — черные провалы.

— Бред... — прохрипел он, даже не вздрогнув от удара двери. — Аномалия. Этого не может быть в закрытой системе.

— Отставить панику! — сказал я вместо приветствия, включая командный голос. — Что происходит, Илья?

Нудельман подскочил ко мне, схватил за лацкан пиджака и потащил к доске. В его глазах плескалось бешенство пополам с испугом.

— Смотрите! — он ткнул пальцем в график, похожий на кардиограмму инфарктника. — Я выполнял ваше поручение. Ночью загрузил в БЭСМ штатные расписания и массивы данных по энергообъектам! Прогнал через свои алгоритмы профили станций. Искал уязвимости.

Он схватил обломок мела.

— Вот! — он провел жирную линию, уходящую вправо. — Это базовый сценарий. Историческая инерция. По всем расчетам, точка бифуркации, критический сбой системы, должен произойти здесь.

Он написал дату: апрель 1986 года.

В груди словно кусок льда провернулся.

Чернобыль.

Этот псих с обломком мела только что математически вывел то, что в моей памяти было выжжено радиацией и сухими сводками потерь.

— Но! — взвизгнул математик, перечеркивая дату. — Я вижу переменную! Фактор Икс! Он ломает уравнение! Он сжимает пружину времени!

Он начал чертить новую линию. Она шла круто вниз, обрываясь гораздо раньше.

— Смотрите, что происходит сейчас! Кривая вероятности катастрофы сместилась! Она ползет влево!

Он ударил мелом по доске так, что тот крошился.

— Конец 1982 года! Вероятность техногенного коллапса — 94 процента!

Я смотрел на белые цифры на черном фоне.

1982 год.

В моей голове щелкнул тумблер.

Переменная...

Неучтенный фактор, который меняет ход истории. Который ускоряет процессы, обостряет конфликты, заставляет систему вибрировать.

Этим фактором был я. Мое появление, спасение отца, попытки сломать историческую инерцию — всё это пустило круги по воде.

Я хотел предотвратить распад, но, похоже, я перетянул струну. Вместо 1986 года мы получим взрыв на четыре года раньше. И началу смуты.

— Кто? — спросил я глухо. — Кто виноват, Илья?

— Я не понимаю! — Нудельман схватился за голову. — В уравнении есть неизвестная! Она влияет на результат, но я не могу её локализовать! Это как гравитация невидимой планеты!

— Люди? — я схватил его за плечи и встряхнул. — Операторы? Инженеры? Ты просчитывал список персонала БН-800? Кто из них ошибется? Кто нажмет не ту кнопку?

Нудельман вырвался и подбежал к столу, где лежали аккуратные стопки перфокарт.

— Никто! В том-то и дело! Я прогнал списки через машину! Всю верхушку Свердловска-46! Главного инженера, начальников смен, ведущих операторов! Там нет критических отклонений. Матрицы в норме, уровень риска — допустимый. Персонал чист!

Он начал перебирать карты дрожащими руками.

— Оператор Сидоров — надежность 0.9. Инженер Петров — педант, матрица идеальная. Главный инженер станции — перестраховщик. Там нет самоубийц! Там нет идиотов! Персонал чист!

— Силуянова хорошо проверил? — коротко спросил я, внимательно глядя на математика.

Сергей Иванович Силуянов, главный инженер нашей группы. В реальности — официально «погибший» академик Громов. Я включил отца в список под чужим именем, но с реальной датой рождения, чтобы не сбить математический расклад.

Математик выхватил нужную перфокарту, мазнул по ней воспаленным взглядом:

— Силуянов... По рискам — абсолютная норма. Уникальные, я бы даже сказал, гениальные мозги. Но ни деструктивных амбиций, ни склонности к фатальным ошибкам. Он чист как стекло.

Я скупо кивнул, не дрогнув ни единым мускулом лица. Легенда работает безупречно: система видит интеллект, но личность скрыта. Батя надежно спрятан.

Но следом ударила холодная, расчетливая мысль.

Если это не Громов... тогда кто? Кто из нашей команды — та самая неизвестная переменная, которая тащит станцию к взрыву?

— Чудес не бывает, — жестко сказал я. — Если система идет вразнос, значит, кто-то её толкает. Если это не эксплуатационники... значит, это те, кто систему строит. Группа ОГАС, — произнес я. — Мы с тобой, Илья. И те, кто поедет с нами.

Нудельман замер.

— В каком смысле?

— Мы внедряем новую систему управления. Сложную. Непонятную для местных.

Я начал расхаживать по кабинету.

— А что, если ошибка не в реакторе? Что, если ошибка будет в нас? В программистах? В наладчиках?

Я резко остановился перед математиком.

— Илья, мне нужен тотальный скрининг. Полный. Я дам тебе список группы внедрения. Всех, кого Мастрюков включил в список. Всех, кто будет иметь доступ к «мозгам» ОГАС.

— Вы думаете, диверсант среди наших? — Нудельман поправил очки, успокаиваясь. Задача обретала конкретику, и истерика уходила.

Я ткнул пальцем в дату «1982» на доске.

— И ты найдешь его, Илья. Просчитаешь каждого, кто поедет в Свердловск-46. Если у кого-то в матрице есть склонность к фатальным ошибкам или предательству — я хочу знать это.

Нудельман кивнул. Глаза его снова загорелись холодным огнем исследователя.

— Давайте список. Я разложу их на множители. Если переменная там — мы её найдем.

Я вышел из кабинета, чувствуя тяжесть в груди. Настала пора сформировать группу и начать ее проверку.

Пока шел по коридорам ВЦ, жестко загнал нервы под плинтус. В кабинет Мастрюкова я вошел уже с ледяной головой.

Академик положил передо мной отпечатанный на машинке список. Бумага была плотной, белой — первый, чистовой экземпляр.

— Вот, Виктор Сергеевич. Группа прорыва. Молодые, злые, талантливые. Аспиранты с мехмата, двое из Бауманки. Землю роют.

Я пробежал глазами по датам рождения. 1958, 1960...

— Нет.

Я отодвинул листок, даже не дочитав.

— Не пойдет, Аркадий Петрович.

Мастрюков растерянно моргнул.

— Почему? Это блестящие ребята! Они пишут машинный код быстрее, чем я формулирую задачу! Они знают Алгол, Фортран…

— Они дети, — отрезал я. — Мне не нужны те, кто кодит быстро. Мне нужны те, кто понимает архитектуру. Те, кто видел, как рождалась эта индустрия.

Я встал и подошел к окну.

— Мы едем на особо режимный объект. Внедрять чужие алгоритмы в систему управления реактором. Мне не нужен щенячий восторг. Мне нужен опыт. Цинизм. Умение молчать.

Я резко обернулся.

— Дайте мне лучших. Тех, кто пишет инструкции, а не читает их.

Академик снял очки и начал протирать их, выигрывая время.

— Это сложно. У них кафедры, проекты, семьи. У них характер, в конце концов. С ними трудно.

— А со мной легко? — я улыбнулся, но так, что Мастрюков перестал протирать очки. — Список, Аркадий Петрович. К вечеру.

Вечером я сидел в кабинете на Лубянке. На столе лежали четыре толстых картонных папки. Личные дела.

Это была уже не «пехота». Это был спецназ советской науки.

Я открыл первое дело.

Коган Борис Ефимович. 54 года. Профессор. Доктор наук.

«Характеристика: Выдержан. Морально устойчив. В быту скромен. Член КПСС с 1956 года. Участвовал в разработке систем наведения для ПВО».

Надежен, как танк Т-34. Скучен. Исполнителен. Идеальный начальник штаба для нашей операции.

Я поставил галочку. «Утвердить».

Вторая папка.

Волков Валерий Николаевич. 44 года. Ведущий системный архитектор ВЦ.

Я вчитался в биографию. Золотая медаль школы. Красный диплом МИФИ.

Фотография приклеена в углу: умное, породистое лицо, высокий лоб, чуть ироничный прищур глаз. Даже на черно-белом фото видно, что он следит за собой. Галстук завязан безупречно.

«Характеристика: Специалист экстра-класса. Склонен к нестандартным решениям. Владеет английским и французским в совершенстве. Неоднократно поощрялся руководством».

Я перелистнул страницу. Оперативные сводки.

«В контактах с иностранцами разборчив. Политически грамотен. Однако в узком кругу позволяет себе скептические высказывания о темпах технического прогресса в СССР по сравнению с Западом».

Я хмыкнул. Умный мужик. Видит недостатки. Не орет о них на митингах, а обсуждает с коллегами. Это нормально. Дураки мне не нужны.

«Жалобы: Считает, что его недооценивают. Неоднократно подавал заявки на зарубежные стажировки — отказано (форма 2 допуска)».

Вот оно. Амбиции. Обида.

Но для дела это даже хорошо. Он захочет доказать, что он лучший. Что он может решить задачу, которую не решили американцы.

— Годен, — прошептал я, ставя галочку. — Волков будет нашим мозгом.

Третья папка.

Жанна Берг. 48 лет. Специалист по аппаратной части.

«Железная леди». Может собрать ЭВМ из утюга и паяльника. Характер скверный, курит «Беломор», мужиков в отделе держит в страхе.

Отлично. Такая не предаст. Она за «железо» горло перегрызет.

И, наконец, четвертый. Его папка была такой же тощей, как и он сам.

Нудельман.

Справка из психдиспансера (на учете не состоит, но наблюдался), диплом мехмата, характеристика с места работы: «Гениален, но асоциален».

Я собрал папки в стопку и пошел к Зуеву.

Полковник был в хорошем настроении. Он быстро пролистал дела, кивая головой.

— Коган... Добро. Знаю его, крепкий старик.

— Волков... — Зуев задержался на фото. — Слышал о нем. Пижон немного, но голова светлая. Разведка докладывала, что его статьи американцы переводят и изучают. Ценный кадр.

— Берг... Тут все ясно.

Зуев взял ручку и размашисто подписал допуски на обложках.

— Хорошая команда, Виктор. Взрослая. С такими можно горы свернуть.

Он отложил ручку и посмотрел на меня.

— А что с четвертым? С твоим математиком?

— Нудельман Илья Исаакович, — я положил на стол листок со справкой.

Лицо Зуева перекосилось.

— Витя, я наводил справки. Он же юродивый. Живет в кладовке, питается гречкой. У него допуска нет и никогда не было. Как мы его на режимный объект пустим?

— Николай Иванович, — я наклонился над столом. — Коган и Волков знают, как работает система. А Нудельман знает, почему она работает.

Я постучал пальцем по столу.

— Американский код — это черный ящик. Волков будет искать в нем логику. А Нудельман найдет в нем аномалии. Он видит скрытые математические архитектуры там, где мы видим хаос.

Зуев молчал, барабаня пальцами по столешнице.

— Если он там что-то выкинет... Начнет проповедовать или в реактор полезет с логарифмической линейкой...

— Я буду его тенью. Головой отвечаю.

— Головой ты и так отвечаешь, — буркнул полковник. — Под твою ответственность. Но учти: если этот «гений» облажается, я тебя лично в архив Забайкальского управления сошлю. До пенсии будешь пыльные дела перекладывать. Группа утверждена. Оформляйте допуска и начинайте работу.

Я забрал документы.

— Спасибо, товарищ полковник. Не подведем.

Выйдя в коридор, я посмотрел на список.

Коган, Волков, Берг, Нудельман. И я.

Пятеро.

Идеальная команда.

Только интуиция Черепа тихо нашептывала, что в идеальных схемах всегда кроется идеальная ошибка. Я захлопнул папку. Паранойю — в сторону. Работать надо.

«Спецсектор» ВЦ АН СССР располагался в подвале, за тяжелой стальной дверью с кодовым замком. Раньше здесь был архив, теперь — штаб операции. Стены обшили звукоизоляцией, поставили длинный стол и грифельную доску.

Воздух здесь был спертым: пахло нагретой изоляцией, застарелым табаком и подвальной сыростью.

Я сидел в углу, наблюдая за реакцией группы.

Академик Мастрюков стоял у доски, и в его глазах горел тот самый огонь, который когда-то зажигал звезды над Байконуром.

— Товарищи, — голос директора дрожал от волнения. — То, что нам предстоит... это не просто внедрение АСУ. Это симфония!

Он размашисто нарисовал мелом круг.

— БН-800. Реактор на быстрых нейтронах. Это сердце. Оно качает бесконечную энергию. Мы замыкаем топливный цикл, мы получаем плутоний, мы сжигаем его снова. Перпетуум мобиле!

Рядом он нарисовал квадрат.

— ОГАС. Это мозг. Он считает, распределяет, оптимизирует. Он видит каждый киловатт.

Мастрюков соединил круг и квадрат жирной линией.

— Мы создаем организм! Живой, мыслящий организм советской экономики. Если мы сделаем это в Свердловске-46, то через пять лет вся страна станет единой кибернетической сетью.

Я сидел в углу, наблюдая за реакцией группы.

Профессор Коган кивал, протирая очки. Ему, старому системщику, нравилась красота замысла.

Жанна Берг, «железная леди», курила «Беломор», щурясь от дыма. На ее лице читался скепсис практика: «Гладко было на бумаге...»

Нудельман сидел, уткнувшись носом в стол, и, кажется, спал с открытыми глазами. Ему были неинтересны лозунги.

А вот Валера Волков...

Он сидел расслабленно, закинув ногу на ногу. Дорогой вельветовый пиджак, на руке — японские часы «Seiko». Он слушал академика с легкой, снисходительной улыбкой, словно взрослый слушает ребенка, рассказывающего про Деда Мороза.

— Спасибо, Аркадий Петрович, — я поднялся, прерывая полет мысли директора. — Вводная отличная. А теперь спустимся с небес на землю.

Мастрюков осекся, сел на место. Атмосфера в комнате мгновенно изменилась. Стало холоднее.

— Вам оформлен допуск к гостайне по форме номер один, — я обвел взглядом присутствующих. — Подписка о неразглашении, которую вы дали — не простая формальность. Статья 75 Уголовного кодекса РСФСР. Разглашение государственной тайны. От двух до пяти лет. А если с передачей за рубеж — статья 64. Измена Родине. Вплоть до высшей меры.

Я прошелся вдоль стола.

— Враг здесь — не абстрактный империализм с плакатов. Промышленный шпионаж и диверсии — это реальность. Западные спецслужбы сделают всё, чтобы сорвать запуск единой энергосети. Потому что технологический паритет их не устраивает.

В тишине раздался смешок.

Тихий, интеллигентный, но отчетливый.

Это был Волков.

— Вам смешно, Валерий Николаевич? — я остановился напротив него.

Волков пожал плечами, не меняя расслабленной позы.

— Простите, Виктор Сергеевич. Просто... ну, зачем этот пафос? «Враг не дремлет», «Западные спецслужбы»... Мы же взрослые люди.

Он обвел рукой комнату.

— Мы занимаемся автоматизацией. Да, важной. Но зачем американцам нам вредить? Они прагматики. Они бизнесмены.

— И что? — я прищурился.

— А то, — Волков улыбнулся своей обаятельной улыбкой, от которой млели лаборантки. — Что мы им не конкуренты. Давайте будем честными, коллеги. В микроэлектронике мы отстали навсегда. Их IBM, их Intel — они на другой планете. Зачем им ломать наши счеты? Они смотрят на нас, как на папуасов с калькуляторами. Им нет смысла воевать с нами, им проще продать нам свои старые технологии за нефть.

В комнате повисла тягостная тишина. Коган испуганно вжал голову в плечи. Мастрюков покраснел.

Волков озвучил то, о чем шептались на кухнях.

— Значит, папуасы? — переспросил я тихо. — Не конкуренты?

— Технически — нет, — развел руками Волков. — Увы.

Я достал массивный пластиковый кофр и аккуратно опустил его на стол перед Волковым. Щелкнул замками. Внутри, в противоударном ложементе, лежала тяжелая бобина с магнитной лентой стандарта IBM. На боку — инвентарный номер Министерства энергетики США.

Его улыбка медленно сползла.

— Что это? — его голос дрогнул. Но это был не страх, а охотничий азарт.

— Исходный код системы SCADA, — жестко сказал я. — Управляющий контур для атомных станций следующего поколения от корпорации «Вестингауз».

По залу пронесся вздох. Жанна Берг выронила папиросу. Нудельман поднял голову, и в его глазах вспыхнул хищный блеск.

Я наклонился к самому лицу Волкова.

— Мы не будем писать код с нуля, Валерий Николаевич. Мы возьмем их лучшее оружие, разберем его, выпотрошим, русифицируем и заставим работать на нас.

Волков смотрел на контейнер как завороженный. Он даже потянулся к нему рукой, но отдернул.

— Вы хотите сказать... — прошептал он. — Что мы будем адаптировать... ворованное?

— Трофейное, — поправил я. — Мы забираем свое. В фундаментальной науке мы их обогнали, но в прикладной отстали. Пора уравнять шансы.

Я выпрямился.

— Ваша задача, товарищи — сделать так, чтобы ни одна строчка кода не выдала происхождения. Для всего мира это должна быть советская система. Пора перейти от слов к делу, все условия для вашей работы созданы.

Вечер на Лубянке наступает не тогда, когда за окнами гаснут московские фонари, а когда в коридорах стихает дробный стук каблуков машинисток и замолкают телефоны спецсвязи. Это особое время — «оперативная пауза», когда дневная суета сменяется ночной, более тяжелой и вязкой работой.

В кабинете Зуева шторы были задернуты наглухо, отсекая площадь Дзержинского от государственных тайн.

Полковник стоял под портретом Андропова, заложив руки за спину. Он выждал театральную паузу, оглядывая присутствующих. Кроме меня и Серова, в кабинете находились еще двое: майор Тепляков — грузный, с одышкой и вечно красным лицом гипертоника; и капитан Гусев — молодой, цепкий, похожий на гончую, взявшую след.

— Товарищи офицеры, — голос Зуева был глуховатым, но в тишине кабинета он звучал как гонг. — Приказом Председателя Комитета Государственной Безопасности СССР номер 453 по личному составу…

Мы вытянулись. Даже Тепляков втянул живот, вспомнив строевую молодость.

— «майору Серову Юрию Петровичу присвоено очередное воинское звание — подполковник».

Серов шагнул к Зуеву. На его широкой ладони лежали погоны. Два просвета, две большие звезды. Золото на темно-синем фоне казалось неестественно ярким в свете настольной лампы.

Юрий Петрович принял их бережно, словно это была не ткань и металл, а хрупкая реликвия. Вытянулся по стойке смирно и горда выпалил:

— Служу Советскому Союзу!

Зуев пожал руку Серову, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, и этот жест послужил сигналом: официальная часть окончена.

— Юра, поздравляю!

— Спасибо, Николай Иванович, — Серов позволил себе скупую улыбку.

— А звездочки обмыть надо. — проворчал Тепляков. — Иначе ржаветь будут. Примета, знаете ли.

На широком столе для совещаний мгновенно, с отработанной годами оперативностью, организовался натюрморт. Свежий номер «Правды» вместо скатерти. На заголовках передовиц расположились тарелки с тонко нарезанным салом (розовым, с чесноком), бородинский хлеб, источающий тминный дух, и банка хрустящих нежинских огурцов, добытых в буфете.

Зуев лично достал из сейфа бутылку «Столичной» — экспортный вариант, с винтовой крышкой.

— Граненый давай, — скомандовал он.

На стол лег стакан. Тяжелый, с ободком. Зуев аккуратно опустил в него две звездочки. Они звякнули о дно, как гильзы.

Водка полилась густо, тягуче. Зуев позаботился, остудил бутылку в холодильнике буфета. Жидкость поглотила звезды, искажая их грани.

Серов выдохнул, расправил плечи. Взял стакан. Рука — широкая, с въевшейся в пальцы желтизной от табака — не дрогнула.

Все замолчали. Это был не просто тост. Это был ритуал инициации, древний, как сама армия.

Серов встал по стойке смирно, держа граненый стакан на уровне груди.

— Товарищ полковник… — Юрий Петрович выдохнул и опрокинул стакан.

Двести грамм огня ушли внутрь без единого звука. Кадык дернулся лишь раз.

Он поморщился, поймал губами звезды, выплюнул их на ладонь.

— … представляюсь по случаю присвоения очередного воинского звания подполковник!

Свежеиспеченный подполковник с лязгом поставил пустой стакан на газету. Участники мероприятия захлопали в ладоши, отмечая стойкость Серова.

— Добро, — крякнул Зуев, разламывая кусок хлеба. — Прошел проверку. Закусывай, Юра.

Тепляков тут же разлил всем по первой стопке. Напряжение начало таять. Старший по званию, полковник Зуев, поднял свою рюмку:

— Ну, теперь официально. Юра, давай за то, чтобы о твоих победах знала только папка в сейфе, ну и твое руководство, — Намекнул с улыбкой на себя полковник. — О настоящих победах чекиста в газетах не пишут. Если о них заговорили в слух — значит, где-то мы не доработали. Наша слава — это тишина. Давай выпьем за то, чтобы советские люди спали спокойно и даже не догадывались, что их сон заботливо охраняет подполковник Серов. Поздравляю!

Затем поднял рюмку Тепляков, глядя на водку на свет.

— Юрий Петрович, я тебе так скажу. Оперативная работа — это, брат, искусство. Искусство ходить по лезвию и не резать подошвы. Я хочу выпить за твою «чуйку». Сколько раз ты из таких переплетов вылезал, где другие головы складывали... Пусть эти звезды будут тяжелыми на плечах, но легкими на подъем. За удачу. Без нее в нашей конторе — только в архив.

— Спасибо, Володя, — Серов чокнулся с ним. — Удача нам пригодится.

Следом вступил капитан Гусев.

— Товарищ подполковник, скажу прямо: работать с вами — школа. Вы умеете видеть то, что другие пропускают. За профессионализм. И за то, чтобы дома ждали. Тыл — он ведь важнее фронта иногда.

Выпили. Захрустели огурцами. Разговор потек более плавно, перескакивая с служебных тем на житейские, но все понимали: это лишь короткий привал.

Я крутил в руках рюмку, собираясь с мыслями. Мне нужно было сказать не дежурные фразы. Мне нужно было, чтобы Серов понял: я не просто лейтенант, которого он тащит за собой. Я — его зеркало.

— Виктор, — Зуев кивнул мне. — Твоя очередь. Скажи наставнику пару ласковых.

Я встал. Посмотрел на Серова. Его лицо, обычно серое от недосыпа, сейчас раскраснелось, глаза блестели. Но в глубине зрачков все равно жила та ледяная усталость, которая бывает у людей, слишком много знающих.

— Юрий Петрович, — начал я тихо. — Я хочу выпить не за подполковника. Я хочу выпить за учителя.

В кабинете стало тихо. Тепляков перестал жевать.

— Ты помнишь, как учил меня в самом начале? Оперативному прагматизму. Ты показал, что иногда милосердие к врагу — это преступление перед своими. Что результат важнее белых перчаток.

Я поднял рюмку выше.

— Спасибо тебе за эту науку, командир. За жесткость твою спасибо. Если бы ты меня тогда, в начале, не ломал через колено — я бы сейчас здесь не стоял. За тебя. За твою спину, за которой надежно, как за бетонной стеной. И за то, чтобы нам никогда не было стыдно смотреть в зеркало по утрам.

Мы чокнулись рюмками, и я выпил залпом, обжигая горло.

Серов медленно поднялся, протянул мне руку через стол. Его ладонь была горячей и шершавой.

— Спасибо, Витя.

Он крепко сжал мою руку.

— Я рад, что ты всё понял. С таким напарником не страшно и к черту в пасть.

Зуев разлил по новой — «на посошок».

— Ну что, философы, — усмехнулся полковник, глядя на нас. — Лирика кончилась. Прагматизм, говоришь? Вот он вам завтра и понадобится.

Он кивнул на карту СССР, висящую на стене, где красный кружок обводил невидимый город в тайге.

— Там, на Урале, сейчас такой узел завязывается... Главное — результат.

Мы выпили стоя.

За окном падал мокрый снег, заметая следы на площади Дзержинского. В кабинете пахло табаком, водкой и тем особым запахом мужского братства, который возникает только перед боем.

Серов спрятал звезды в карман пиджака, ближе к сердцу.

Утром я уже работал на своем объекте, не замечая легкого похмелья. Спецсектор ВЦ АН СССР напоминал аквариум. Одна стена машинного зала была полностью прозрачной — звуконепроницаемое стекло отделяло «мозговой центр» от коридора, где стояли мы с академиком Мастрюковым.

В зале стояла тишина, нарушаемая только гулом кондиционеров и дробным перестуком клавиш. Но для меня это была музыка. Симфония, в которой решалась судьба страны.

— Посмотрите на них, Виктор Сергеевич, — прошептал Мастрюков, прижимаясь лбом к стеклу. — Это же оркестр. И они играют музыку будущего.

Я смотрел.

За центральным терминалом, как за роялем, сидел Валерий Волков.

Он не сутулился, не ерзал. Его спина была прямой, а длинные пальцы летали над клавиатурой с грацией пианиста. Он не просто писал код — он дирижировал потоками данных.

На мониторах перед ним бежали каскады символов.

— Волков — гений архитектуры, — прокомментировал академик. — Он не переписывает американский код. Он вживляет его в нашу систему. Он нашел способ заставить их ядро SCADA работать с нашими дубовыми контроллерами. Эстет!

Я включил громкую связь, чтобы послушать, о чем они говорят внутри.

— ...Грубо, Жанна, очень грубо, — донесся из динамиков бархатный голос Волкова. — Ты паяешь перемычку там, где нужно менять протокол. Это варварство.

— Варварство — это твои тайминги, Валера! — огрызнулась Жанна Берг. Дым от ее «Беломора» тянуло в вытяжку. — У нас датчики аналоговые, им плевать на твою эстетику. Им нужен сигнал!

— Коган! — Волков, не оборачиваясь, щелкнул пальцами. — Убери шумы в канале. Жанна опять «фонит».

Профессор Коган, обложенный справочниками, только кивнул и начал быстро вводить команды.

— Делаю буферную зону, — пробормотал он. — Валера, ты гонишь поток слишком быстро. Наши шины не выдержат.

— Выдержат. Я оптимизировал пакеты. Это же «Вестингауз», Боря! У них код дышит! Это не наши кирпичи, это песня!

Я нахмурился. Опять это восхищение.

— Волков все время так? — спросил я Мастрюкова.

— Что?

— Хвалит американцев?

— Ну... — академик замялся. — Он профессионал, Виктор Сергеевич. Он видит качество. Объективно говоря, этот софт — шедевр.

Я перевел взгляд в угол зала.

Там, отгородившись от всех баррикадой из перфокарт, сидел Нудельман.

Он ничего не делал. Просто смотрел в монитор, где в автоматическом режиме прокручивался исходный код американской программы.

В его позе была абсолютная, пугающая неподвижность. Глаза бегали по строчкам, считывая логику чужого разума.

— А этот? — кивнул я. — Дармоедствует?

— Что вы! — Мастрюков даже руками замахал. — Илья Исаакович — наш главный фильтр. Он ищет аномалии. Закладки. Логические бомбы.

— И как?

— Чисто. — Академик улыбнулся. — Он не нашел ни одного вредоносного алгоритма. Это «чистый» дистрибутив, Виктор Сергеевич. Мы украли стерильный продукт!

В этот момент Нудельман в зале поднял руку.

Волков тут же замер.

— Тише! — скомандовал он. — Илья, что там?

Нудельман медленно повернул голову к Волкову.

— Здесь, — он ткнул пальцем в экран. — Библиотека Predict_V2.

— Ошибка? — напрягся Коган.

— Нет. Пустота.

Нудельман встал и подошел к Волкову, глядя на него снизу-вверх своими безумными глазами.

— Это тело без души, Валера. Ядро работает идеально. Но здесь нет модуля прогностики. Нет мозга, который предсказывает поведение реактора.

— Естественно, — фыркнул Волков. — Это базовая версия. Прогностику они планировали дописать в следующем релизе.

— Жаль, — тихо сказал Нудельман. — Очень жаль.

— Почему?

— Потому что без этого модуля формула не сходится.

Нудельман отошел к окну.

— Они умные, эти создатели, — пробормотал математик так тихо, что микрофон едва уловил. — У них красивая логика. Я бы хотел поговорить с тем, кто это писал. На их языке.

Эти слова царапнули слух. «Я бы хотел поговорить...». Череп внутри меня настороженно поднял голову, но я промолчал, переведя взгляд на Волкова. Тот снова вслух восхищался изяществом западной архитектуры.

— Слышали, Виктор Сергеевич? — радостно сказал Мастрюков. — Код чистый! Мы можем ехать на объект и ставить его. Это победа!

— Не спешите с победой, — я нажал кнопку селектора.

— Внимание, группа!

Все в зале вздрогнул и посмотрели на стекло.

— Доклад принят. Работа отличная. Завершайте работу и готовьтесь к сворачиванию.

Я отпустил кнопку и повернулся к академику.

— Аркадий Петрович, вы слышали, что сказали эти умники?

— Что?

— Что это «базовая версия». Без мозгов.

— Ну... да. Но для пуска реактора хватит и этого!

— Для пуска — да. А дальше?

Я снова посмотрел на Волкова, который самодовольно откинулся в кресле, и на Нудельмана, который жадно, как голодный зверь, вчитывался в чужие строки.

— Нам понадобится дополнение, — медленно произнес Нудельман.

Я вышел из наблюдательной, чувствуя странное беспокойство. Интуиция Черепа молчала насчет кода — он был чист, это подтвердили и все члены группы. Но интуиция кричала о людях.

Я заметил, как Волков, думая, что за ним никто не наблюдает, пододвинулся вплотную к монитору. Он беззвучно зашевелил губами.

Он не переписывал — он знал, что любую неучтенную бумажку на вахте изымет режимный отдел. Как отличник перед экзаменом, Волков жадно заучивал наизусть строчку из шапки американского кода:

«Lawrence Livermore National Laboratory, CA, USA».

Кабинет полковника Зуева сегодня казался светлее обычного. Возможно, дело было в декабрьском солнце, бившем в окна Лубянки, а возможно — в настроении хозяина.

— Докладывайте, — Зуев откинулся в кресле, вертя в руках карандаш.

Я вышел вперед.

— Товарищ полковник, первый этап операции «Симбиоз» завершен.

Положил на стол папку с техническим отчетом.

— Адаптация ядра прошла успешно. Группа Когана совершила невозможное. Мы заставили американский код работать на нашей архитектуре.

— Конкретнее, — потребовал Зуев. — Что мы имеем на выходе?

— Мы имеем идеального диспетчера, — четко отрапортовал я. — Система не просто управляет задвижками. Она систематизирует потоки данных со всех узлов реактора в реальном времени. И главное — она оптимально распределяет энергию.

Я развернул схему.

— Раньше мы теряли до пятнадцати процентов мощности на «паразитные» нагрузки и тепловые потери при передаче. Новый алгоритм перебрасывает нагрузку так, что КПД системы близок к теоретическому максимуму. Если БН-800 — это сердце, то этот софт — идеальная нервная система.

Зуев довольно крякнул.

— Юрий Владимирович будет доволен. Новый Генеральный секретарь ждет от нас не просто отчетов, а реальной эффективности. Жесткая дисциплина и максимальная отдача от промышленности — это теперь главный курс.

Он повернулся к Серову.

— А что у нас на земле, товарищ подполковник?

Серов, сидевший с прямой спиной, кивнул.

— Связывался с объектом. Группа Громова докладывает о готовности к интеграции. «Железо» собрано, контуры опрессованы. Ждут нашу команду, чтобы монтировать управляющий контур и начинать холодную обкатку систем.

Зуев расплылся в улыбке. Редкое зрелище — улыбающийся каменный идол.

— Ну что ж... Значит, можно докладывать Председателю Комитета, чтобы тот порадовал Генерального секретаря. Мы готовы к переезду?

— Николай Иванович, — я мягко, но настойчиво перебил его. — Разрешите дополнить?

Зуев замер. Его брови сошлись на переносице.

— Слушаю.

Я подошел к столу.

— То, что мы имеем сейчас — это идеальный исполнительный механизм. Мощный, быстрый, но лишенный стратегического зрения.

— Поясни.

— Система идеально распределяет энергию сейчас. В текущем моменте. Но у нее обрезан прогностический модуль. Она не видит будущего.

Я использовал аргумент, который мне подсказал Нудельман, но повернул его в свою пользу.

— Если реактор войдет в нештатный режим, переходной процесс будет лавинообразным. Оператор-человек не успеет среагировать. А система без прогностики просто «повиснет».

В кабинете повисла тишина. Серов нахмурился. Зуев скрестил руки на груди.

— И что ты предлагаешь? Писать этот модуль самим?

— Не успеем, — я покачал головой. — Там математика уровня Нудельмана, но работы на два года. Нам нужно готовое решение.

— Откуда?

— Оттуда же, — я кивнул на Запад.

Я посмотрел Зуеву в глаза.

— Николай Иванович, нам нужно дополнение к софту. Обновление. Нужно задействовать канал ПГУ. Пусть резидентура в Штатах экстренно запросит своего источника в лаборатории. Нам нужен этот модуль.

Зуев молчал минуту. Он взвешивал риски. Прагматизм победил.

— Добро, — полковник захлопнул папку. — Рисковать не будем. Я свяжусь с коллегами из ПГУ. Поставим задачу «кроту». Если такая версия существует — они ее достанут.

Он посмотрел на меня тяжелым взглядом.

— Но график не сдвигаем. Начните тест ОГАС с новым софтом на одном из объектов промышленности.

— Есть, — выдохнул я.

— Свободны.

Мы вышли из кабинета. Серов невозмутимо поправил галстук, глядя на меня со скрытой усмешкой.

— Грамотно ты полковнику эйфорию сбил, Витя. Технично. Ладно, пошли готовить группу к вылету.

Я шел по коридору и чувствовал, как шестеренки судьбы зацепились друг за друга. Запрос сделан.

Интуиция не давала покоя. Сбой зрел не в коде и не в «железе», он крылся в людях. Общий прогноз Нудельмана, предрекавший катастрофу уже в восемьдесят втором, только подтверждал эти подозрения. Я не считал метод математика бредом — в моей работе ценно то, что дает результат. Я собрал полные установочные данные на каждого члена сводной группы. Мне нужно было найти трещину. Вычислить ту самую неизвестную переменную, которая тащит проект к обрыву.

Дверь в «логово» Нудельмана была приоткрыта.

— Илья Исаакович.

Он вздрогнул, выронив карандаш.

— А, Виктор Сергеевич...

— Ты просчитал совместимость оборудования и софта. Теперь просчитай мне людей.

Я бросил на стол папку с установочными данными, которую обещал собрать. Развернул список группы внедрения и жестко припечатал пальцем фамилию «Волков».

— Не характеристики. Их я и так знаю. Мне нужны последствия. Динамический прогноз, если хочешь. К чему приведет участие этих людей в проекте в условиях стресса? К успеху? К саботажу? К ошибке?

Нудельман посмотрел на список. Его лицо стало серьезным.

— Это сложное уравнение. Система динамическая. Люди меняются под давлением.

— Вот и скажи мне, кто сломается. У тебя два часа.

— Два часа?! — возмутился он. — Чтобы построить матрицу вероятностей для четырех переменных? Мне нужна неделя!

— У тебя ровно два часа, Илья. Если кто-то из них — мина замедленного действия.

Я вышел, оставив его наедине с цифрами.

Эти два часа я провел в сборочном цехе, наблюдая за инструктажем группы.

Коган был спокоен, как скала. Он методично проверял опись контейнеров, ставя галочки карандашом. «Пункт 4.12 — загружено. Пункт 4.13 — загружено». Надежный. Предсказуемый. Скучный.

Жанна Берг курила в форточку, пряча папиросу в кулак. Нервничала? Нет, скорее злилась на бюрократию. Обычное рабочее состояние.

Волков. Он стоял у окна, глядя на вечернюю Москву. Он выглядел... вдохновленным. Как актер перед премьерой. Он поймал мой взгляд и легко кивнул, улыбнувшись уголками губ. В этой улыбке не было страха. Только предвкушение. И, пожалуй, легкое чувство превосходства над всеми нами, суетящимися с коробками.

Ровно через сто двадцать минут я толкнул дверь в каморку.

Внутри висел сизый дым. На столе еще теплой бумажной змеей извивалась бесконечная лента свежих распечаток — Илья явно задействовал главную ЭВМ института с высшим приоритетом допуска, чтобы уложиться в срок.

Нудельман отродясь не курил, но сейчас прямо на этих распечатках тлел толстый окурок «Беломора», явно выпрошенный у коллег в коридоре. Стресс пробил даже его аутичную броню.

Он стоял у доски, сплошь исписанной мелкими, колючими формулами — видимо, переносил машинные данные в свои графики. Но как только я вошел, он схватил тряпку и начал яростно стирать написанное.

— Стоять! — рявкнул я.

Он замер. Меловая пыль висела в воздухе белым облаком.

Нудельман повернулся.

Я не узнал его.

За этот час он постарел лет на десять. Лицо серое, под глазами залегли черные тени, на лбу — бисеринки пота. Руки, сжимавшие тряпку, мелко дрожали.

Он смотрел на меня так, словно увидел собственную смерть.

— Ну? — спросил я тихо, подходя ближе. — Что сказали цифры?

Нудельман сглотнул. Кадык дернулся.

— Система... нестабильна, — прохрипел он.

— Конкретнее. По списку.

Он ткнул дрожащим пальцем сначала в стопку перфокарт, а потом в сторону стертых формул.

— Я прогнал матрицы через БЭСМ-6... Коган. Берг. Там всё ровно. Векторы параллельны задаче.

— Дальше.

— Волков, — Нудельман произнес фамилию так, словно выплюнул горькую таблетку. — Здесь... здесь диссонанс.

Он схватил мел и нарисовал кривую, резко уходящую вверх, а потом ломающуюся вниз.

— Видите? Вектор амбиций. Он пересекает вектор безопасности под критическим углом.

Математик заговорил быстро, сбивчиво, явно пытаясь убедить меня (или себя?).

— У него в матрице гипертрофированное эго. Он не хочет просто внедрять чужое. Он хочет переделать, улучшить, оставить свой след. В критической ситуации он не будет действовать по инструкции. Он начнет импровизировать. Ради славы. Ради того, чтобы доказать, что он умнее американцев.

Нудельман поднял на меня воспаленные глаза.

— Он опасен, Виктор Сергеевич. Его «Я» больше, чем проект. Это риск катастрофы.

Я кивнул.

Это совпадало с моим досье. Совпадало с моим ощущением от разговора на инструктаже. Волков — нарцисс.

— Я тебя услышал, — сказал я. — Волкова беру под плотный контроль. Шаг влево, шаг вправо — отстраняю.

Протянул руку, чтобы забрать листок с расчетами, который лежал на столе. Но Нудельман накрыл его ладонью. Резко. Инстинктивно.

Я замер.

Посмотрел ему в глаза.

Он отвел взгляд. Начал теребить пуговицу на рубашке, глядя в пол.

— Это всё, Илья? — спросил я голосом Черепа.

— Что? — он вздрогнул.

— Ты мне рассказал про Волкова. Про его амбиции. Это красиво. Это похоже на правду.

Я шагнул к нему вплотную, нависая над ним.

— Но я вижу, что тебя трясет. Ты бледный как полотно. Ты не Волкова боишься. Ты увидел там что-то еще.

Я кивнул на полустертую доску.

— Что там было, в уравнения? Что ты стер с доски?

В комнате повисла тишина. Слышно было только гудение лампы дневного света.

Нудельман молчал. Я видел, как пульсирует жилка у него на виске. Он боролся с собой. Сказать? Предупредить? Или промолчать, потому что сказанное уже нельзя изменить?

Наконец, он выдохнул.

— Белый шум, — тихо сказал он, не поднимая глаз.

— Что?

— Энтропия. Слишком много переменных. Дальше горизонта событий уравнение рассыпается. Я... я не смог просчитать финал. Слишком большая погрешность.

Он поднял голову. В его глазах стояла такая тоска, такая обреченность, что мне стало жутко.

— Я просто устал, Виктор Сергеевич. Цифры выматывают. Волков — единственная явная угроза. Остальное — туман.

Врет.

Мой внутренний полиграф безошибочно фиксировал фальшь. Что он там нашел? Взрыв? Смерть всей группы?

Или он увидел меня? Понял, что я — чужеродный элемент, который и притянет беду?

Я не мог сейчас устраивать допрос с пристрастием своему главному мозгу. Мне нужно было, чтобы он работал.

— Ладно, — я отступил. — Спишем на усталость. Но запомни, Илья. Если ты что-то скрыл... Если из-за твоего «тумана» погибнут люди... Я пущу тебя в расход лично. И никакой трибунал меня не остановит.

Нудельман криво улыбнулся.

— С того света еще никто не возвращался.

Он сказал это тихо, но я услышал.

Я стоял у окна в коридоре ВЦ, глядя на серую московскую слякоть. В стекле отражался не лейтенант Ланцев, а уставший человек, который знает слишком много, но не может сказать ни слова.

Ситуация была патовая. Я знал будущее. Я знал, что история ускоряется. Чернобыль сместился на четыре года влево, готовясь рвануть здесь и сейчас, в 1982-м. Но с кем я мог это обсудить?

С Серовым? «Юрий Петрович, я из будущего, и у нас проблемы»? Меня тут же скрутят и отправят в Институт Сербского.

С Зуевым? Тем более.

Опереться было не на кого.

У меня на руках были только безумные графики математика, основанные на Пифагоре и Биноме Ньютона. Для Лубянки это не доказательства. Это бред. А время шло.

Гадать на цифрах — удел Нудельмана. Мой удел — оперативная работа. Математик нащупал угрозу, теперь мне нужно было перевести её эфемерные «векторы амбиций» на сухой язык фактов.

Если я не могу найти «переменную Икс» через уравнения, я найду её через архивы и наружку. Действуем. Жестко и быстро.

Кабинет Серова встретил меня запахом крепкого табака и тихим гудением радиолы. Подполковник перебирал бумаги, хмурясь над какой-то сводкой.

— Юрий Петрович, есть разговор, — я сел напротив, не дожидаясь приглашения.

Я положил на стол ладонь.

— Хочу провести повторную спецпроверку. Тотальную.

Серов поднял на меня тяжелый взгляд.

— Витя, ты перегреваешься. Коган чист, Берг чиста, Волков — анкета идеальная. Даже твоего еврея просветили до седьмого колена.

— Мы проверяли их как инженеров, — твердо сказал я. — А теперь они работают с американским ядром. С «черным ящиком».

Я наклонился ближе, понижая голос.

— Я хочу быть уверен, что никто из них не держит фигу в кармане. Погонял бы за ними «семерку». Поднять агентурные данные прошлых лет. И мне нужны архивы ПГУ. Если кто-то из них был за бугром — я хочу знать каждый их шаг там.

— Но только тихо. Если Мастрюков узнает, что мы его гениев пасем, вони будет до ЦК.

— Мастрюков не узнает.

Серов помолчал, крутя в руках карандаш. Потом вздохнул.

— Параноик ты, Ланцев. Но... береженого бог бережет. А небереженого конвой стережет.

Всю следующую ночь я провел в архиве. До самого рассвета я просеивал жизни своих подопечных через мелкое сито КГБ.

Коган — чист. Старый партиец, дача, внуки, рыбалка. Скучно.

Берг — чиста. Живет работой, в быту аскетична, связей порочащих нет.

Нудельман — за скобками. Его досье я знал наизусть.

И тут мне попалась папка Волкова.

Валерий Николаевич Волков. Ведущий архитектор. Надежда советской кибернетики.

С первого взгляда — идеальный советский ученый. Но я начал читать между строк оперативных сводок.

«1976 год. Стажировка во Франции, Гренобль. Симпозиум по вычислительной технике».

Я открыл отчет сопровождающего от КГБ (куратора группы).

«Тов. Волков проявлял повышенный интерес к западной культуре. Посещал магазины грампластинок, приобретал литературу на английском языке. В частных беседах высказывал восхищение уровнем бытового комфорта во Франции. Контактов с иностранными разведками не зафиксировано, однако склонен к обособлению от коллектива».

Сводка наружного наблюдения: «Объект регулярно посещает магазин "Березка", отоваривает чеки Внешпосылторга (происхождение чеков — гонорары за статьи в западных научных журналах)».

А вот выдержка из свежей справки источника (агентурный псевдоним «Студент»): «В приватной беседе с гражданкой Н. объект допустил высказывание: "Здесь всё такое серое, Наташа. Ты не представляешь, как мне надоела эта советская убогость. Но скоро у меня будет шанс. Большой проект. Это мой билет в другую лигу"».

Я откинулся на спинку стула.

«Билет в другую лигу».

Что это? Мечта о Госпремии? Или мечта о смене гражданства?

Я вспомнил его поведение на инструктаже. Его снисходительную улыбку. Его бархатный голос: «Мы им не конкуренты... Они на другой планете».

Это не просто пижонство. Это позиция.

Он считает себя европейцем, который по ошибке родился в «совке».

— Значит, Волков, — прошептал я.

Интеллигент. Эстет. Западник.

Идеальный кандидат на роль предателя. Нудельман увидел в его графике амбиции. Я увидел в его досье мотив.

На следующий день я смотрел на Волкова другими глазами. В машзале стоял низкий, давящий гул остывающих вентиляторов охлаждения. Пахло озоном, горячей пылью и текстолитом. Сборы шли вязко. Коган методично укладывал в спецконтейнеры толстые колоды контрольных перфокарт, Жанна отсоединяла жгуты кабелей у раскрытых стоек.

Сухой треск клавиш терминала, за которым сидел Волков, тонул в ровном шуме затухающей аппаратуры. Никаких высоких материй — только изматывающий, монотонный труд по архивации чужого кода для переезда к нашему «железу». Волков формировал финальные дампы, его пальцы порхали над клавиатурой. Он был виртуозен, спору нет.

Но теперь я замечал детали. Как брезгливо он морщится, когда отечественный принтер жует бумагу с последним отчетом. Как он достает из кармана пачку «Marlboro» (привет магазину «Березка»), крутит её в руках, словно фетиш. Как он смотрит на американскую распечатку кода SCADA — с любовью, с придыханием, как на священное писание. Он чувствовал себя здесь чужим. И он хотел туда, в мир IBM и «Вестингауза».

Я думал: «Ты привел его сюда, Витя. Ты дал ему в руки пульт управления ядерным реактором. И если он решит, что саботаж или слив данных — это лучший способ доказать свою гениальность и купить себе пропуск на Запад... он это сделает».

Волков официально перешел в моем внутреннем табеле из категории «подозреваемый» в категорию «в разработке».

Математика дала наводку. Оперативка взяла след.

Москва встретила зиму мокрым, липким снегом, который мгновенно превращался под ногами в грязную кашу. Этот город умел вытягивать силы. Он давил гранитом набережных, шумел проспектами и душил в метро запахом мокрых пальто и усталости.

Я повернул ключ в замке, и этот тихий металлический щелчок отделил меня от внешнего мира.

В квартире на Проспекте Мира пахло жареным луком, укропом и чем-то неуловимо теплым — наверное, глаженым бельем. Запах дома. Запах, которого у Черепа — того из прошлой жизни — никогда не было. Там были казармы, палатки, прокуренные канцелярии и госпитальные палаты с ароматом хлорки. А здесь был дом.

— Витя? — голос Лены донесся из кухни.

Я разулся, аккуратно поставил ботинки на газету, чтобы не натащить грязи.

Лена вышла в коридор, вытирая руки полотенцем. На ней был простой ситцевый халат в мелкий цветочек, волосы прихвачены заколкой, но пара прядей выбилась и падала на лоб. Она была здесь совсем другой, не той строгой сотрудницей КГБ, которую я знал. В Москве, в этой квартире, она расцвела, стала мягче, уютнее.

— Устал? — она подошла и, встав на цыпочки, чмокнула меня в щеку. — Ты ледяной. Опять без шарфа ходил?

— Нормально, — я обнял ее, уткнувшись носом в теплую шею. От нее пахло ванилью и мылом. — Просто ветер.

Она отстранилась и посмотрела мне в глаза. Внимательно, цепко. Профессионально.

—Я же вижу. Ты вторую неделю сам не свой. Зубами во сне скрипишь.

— Работа, Лен. Проект запускаем. Ответственность.

— Не ври мне, товарищ лейтенант, — она мягко провела ладонью по моей груди, словно пытаясь прощупать сердце через рубашку. — Ты как натянутая струна. Звенишь от напряжения. Если не отпустишь — лопнешь.

Она развернула меня к ванной.

— Иди мой руки. Ужин стынет. Котлеты с пюре, как ты любишь. И... подумай о том, чтобы выпустить пар. Иначе ты сожжешь себя.

Я закрыл за собой дверь ванной. Щелкнул выключателем. Тусклая лампочка под потолком мигнула и загорелась желтым светом.

Включил воду. Шум струи немного заглушил мысли. Поднял голову и посмотрел в зеркало.

Оттуда на меня смотрел чужой человек.

Виктор Ланцев. Интеллигент.

Узкое лицо, высокий лоб, тонкие, аристократичные черты. Кожа бледная, с синевой под глазами — результат кабинетной работы и московского авитаминоза.

Я начал расстегивать рубашку. Пуговицы поддавались с трудом — пальцы слегка дрожали после дня, проведенного в напряжении.

Снял рубашку. Бросил ее в корзину.

Зеркало безжалостно отразило правду.

Узкие, покатые плечи. Грудная клетка впалая, ребра просвечивают под тонкой кожей. Руки... Я поднял правую руку, сжал кулак. Запястье тонкое, хрупкое, как веточка. Костяшки не набиты. Кожа нежная, не знавшая ни мороза, ни рукояти ножа, ни грубой ткани маскхалата.

Это было тело пианиста. Клерка. Ученого. Но не воина.

Внутри меня, в моем сознании, жил Череп — подполковник ФСБ, способный пройти пятьдесят километров по горам с полной выкладкой, способный держать удар приклада в солнечное сплетение.

Но этот Череп был заперт в оболочке доходяги.

Я сделал шаг к зеркалу, глядя себе в глаза. Глаза были мои. В них был лед, опыт и жестокость. Но все, что ниже шеи — это была катастрофа.

— Ты управляешь «Запорожцем», хотя привык водить танк, — прошептал я своему отражению.

Я представил, как пытаюсь провести свой коронный прием — блок с переходом на залом локтя и удар в кадык. Мозг отдаст команду. Мышцы дернутся. Но связки не выдержат. Скорости не хватит. Силы не хватит.

Меня просто сомнут массой. Любой портовый грузчик сломает этого Виктора Ланцева пополам, как сухую палку. Я сжал края раковины так, что фаянс скрипнул. Я, привыкший быть хищником, сейчас чувствовал себя травоядным, которому по ошибке пересадили мозг волка.

— Витя? — голос Лены из-за двери вырвал меня из транса. — Всё в порядке?

Я выдохнул. Умылся ледяной водой, смывая наваждение.

— Да, Лен. Иду.

За ужином я молчал, механически пережевывая котлету. Лена тоже не лезла с разговорами, только подкладывала мне добавки. Она знала, когда нужно помолчать.

Когда чай был разлит по чашкам, она положила свою ладонь поверх моей.

— Я тут узнавала, — сказала она как бы между прочим. — У нас в «девятке» ребята хвалили одну секцию.

— Какую?

— Общество «Динамо», на Ленинградке. Там тренер старой школы, из харлампиевских. Ведет группу... ну, скажем так, прикладного рукопашного боя. ОФП с элементами самбо.

Она улыбнулась уголками губ.

— Ребята говорят, он душу вынимает. Но голову ставит на место.

— Рукопашный бой? — я усмехнулся, глядя на свою тонкую кисть. — Лен, посмотри на меня. Меня там убьют на разминке.

— Не убьют, — твердо сказала она. — Тебе не нужно становиться чемпионом. Тебе нужно почувствовать тело. Связать голову с руками. А то у тебя рассинхрон, Витя. Страшный рассинхрон.

Она была права. Черт возьми, как всегда права. Женская интуиция иногда посильнее «Квадрата Пифагора».

— Хорошо, — кивнул я. — Завтра схожу. Если выживу — с меня цветы.

Спортзал общества «Динамо» встретил меня запахом, который невозможно спутать ни с чем. Это был коктейль из застарелого пота, въевшегося в дерево и штукатурку, запаха потертой кожи матов, сырости из раздевалок и острой, бьющей в нос ноты одеколона «Шипр».

Запах мужской работы.

Зал был огромным, с высокими пыльными окнами, забранными решетками. Под потолком гудели лампы дневного света, половина из которых мигала, создавая стробоскопический эффект.

На ковре копошились с десяток фигур в синих и красных куртках-самбовках. Слышались глухие удары падений, резкие выдохи, короткие команды.

Я стоял у входа в своем нелепом синем трико с лямками и кедах, купленных в «Спорттоварах» на сдачу. Я чувствовал себя инородным телом. Чужаком.

Тренер, коренастый мужик лет пятидесяти с лицом, словно вылепленным из грубой глины, и поломанными ушами-пельменями, окинул меня тяжелым, оценивающим взглядом.

— Новенький? Заходи, не стесняйся. — голос у него был как скрип гравия.

Он кинул мне застиранную, пахнущую чужим потом красную куртку.

— Накинь, а то лямки оторвут. Заходи, не стесняйся.

Разминка началась сразу и жестко. Никаких поблажек. Бег по кругу, кувырки, «гусиный шаг». Уже через десять минут я понял, в каком аду оказалось мое тело. Легкие горели огнем. Сердце колотилось где-то в горле, пытаясь выпрыгнуть наружу. Ноги налились свинцом. Пот заливал глаза, щипал кожу.

Я задыхался. Я отставал.

— Живее! — орал тренер. — Ноги выше!

Я бежал на одной силе воли. Зубы сжаты до скрежета. В голове мутилось.

«Терпи, сука, — приказывал я себе. — Терпи. Ты Череп. Ты проходил марш-броски в Гиндукуше».

Но тело отвечало: «Я не Череп. Я Витя Ланцев. Я сейчас сдохну».

— В пары! — команда тренера прозвучала как спасение, но это было началом конца.

Моим партнером оказался жилистый парень с коротким ежиком волос и взглядом, не обещающим ничего хорошего.

— Отработка броска через бедро, — скомандовал тренер. — Пошли!

Парень взял захват. Жестко, профессионально. Рванул меня на себя.

Я полетел.

Удар о мат выбил из меня весь воздух. Перед глазами поплыли круги.

— Вставай! — усмехнулся парень. — Не спать!

Я встал, шатаясь.

Снова захват. Рывок. Полет. Удар.

Мир превратился в карусель из потолка, пола и потного лица партнера.

Я чувствовал себя мешком с картошкой. Беспомощным, жалким мешком. И тут во мне проснулась злость. Холодная, рабочая злость. На пятом броске, когда его рука потянула меня за отворот дежурной куртки, время вдруг замедлилось.

Сработали старые, вбитые на подкорку рефлексы Черепа. Я увидел вектор его силы. Увидел, как он сместил центр тяжести.

Мой мозг мгновенно просчитал контрприем. Подсед. Блок коленом в его опорную ногу. Перехват руки. Рывок на себя с разворотом корпуса.

Мозг отдал приказ.

Тело дернулось выполнять.

Но...

Мышцы спины опоздали на долю секунды. Нога пошла не по той траектории — не хватило растяжки. Руки соскользнули с потной куртки.

Вместо изящного броска получилось нелепое падение. Мы оба рухнули на ковер, запутавшись в ногах.

Я ударился лицом о жесткий мат. Губу рассекло. Во рту появился соленый вкус крови.

— Ты чего творишь? — возмутился парень, поднимаясь. — Ноги переломаешь!

Я лежал, глядя в потолок.

Не получилось. Тело подвело.

Но... я видел возможность. Я начал атаку.

— Стоп! — голос тренера прозвучал прямо над ухом.

Он подошел, нависая надо мной, как скала.

— Встать.

Я поднялся, вытирая кровь рукой.

Тренер смотрел на меня уже без насмешки. В его маленьких, глубоко посаженных глазках появился интерес.

— Ты что сейчас хотел сделать? Подсечку с перехватом?

— Пытался, — выдохнул я.

— Пытался... — он хмыкнул. — Движение правильное. Тайминг верный. Но исполнение — говно.

Он обошел меня вокруг.

— Откуда знаешь этот вход? В самбо так не учат. Это джиу-джитсу или старая школа Спиридонова.

— В кино видел, — соврал я привычно. — «Пираты двадцатого века».

Тренер прищурился.

— В кино, говоришь... Ну-ну. В кино показывают красиво, а ты чуть себе шею не свернул.

Он хлопнул меня по плечу — тяжело, увесисто.

— Тело у тебя, парень, — дрянь. Кисель. Но голова варит. Рефлекс есть. Глаз видит.

Он понизил голос.

— Ходи. Сделаем из твоего киселя резину. А там, глядишь, и железо появится.

Домой я возвращался пешком, хотя метро было рядом. Ночная Москва остывала после дневной суеты. Ветер холодил разбитую губу, саднили сбитые колени, каждый шаг отдавался болью в мышцах.

Но внутри меня, впервые за эти недели, была тишина. Звенящая, пустая, благословенная тишина. Адреналин выжег лишние мысли. Страх ушел. Паранойя отступила. Осталась только усталость и понимание: я смогу.

Я заставлю эту оболочку работать. Превращу тело Виктора Ланцева из киселя в нормальный, рабочий инструмент.

Пусть не сразу. Пусть через боль.

Лена встретила меня в коридоре. Увидела распухшую губу, грязные колени, синяк на скуле.

Всплеснула руками.

— Господи, Витя! Ты как будто под танк попал!

Она потащила меня на кухню, достала аптечку, вату, йод.

Когда она промокала ссадину на губе, я перехватил ее руку и прижался щекой к ее ладони.

— Спасибо, Лен.

— За что? За то, что тебя избили? — она смотрела на меня с тревогой и нежностью.

— За то, что я почувствовал себя живым.

Я посмотрел на свое отражение в темном окне кухни. Там, в темноте стекла, на меня смотрел уже не просто затюканный интеллигент. Там проступал прежний я. Побитый, с разбитой губой, но наконец-то проснувшийся.

— Завтра на работу, — сказал я, вставая. Боль в теле была правильной, настоящей. — У меня много дел.

На следующий день, разобравшись с бумагами, я отправился на встречу с Нудельманом. Я присвоил ему псевдоним «Бином» и перевел встречи на явочную квартиру, для конспирации. Сотрудники ВЦ с подозрением начали отмечать мои частые визиты к странному математику. Меры конфиденциальности не помешают.

Москва в тот вечер напоминала старую черно-белую кинохронику. Дождь со снегом смазывал очертания домов, превращая проспект Маркса в серую, блестящую от влаги ленту.

Я вышел из метро на «Чистых прудах» в 19:15.

Хотел сразу нырнуть в арку, но я сделал крюк. Прошел два квартала до кинотеатра «Колизей», постоял у афиши, разглядывая мокрых прохожих, отражающихся в витрине.

Хвоста не было.

Наружное наблюдение за сотрудником КГБ — это нонсенс. Но привычка Черепа въелась в подкорку глубже, чем устав КПСС. Проверка маршрута — это не трусость. Это профессиональная гигиена. Как мыть руки перед едой, даже если ты уверен, что ложка чистая.

Дом в Потаповском переулке был монументальным, «сталинским», с лепниной, покрытой копотью десятилетий.

Квартира №12 на третьем этаже. Легенда гласила, что здесь живет вдова генерала авиации, которая часто болеет и лежит в санаториях. На самом деле квартиру использовали для встреч с агентурой.

Я повернул ключ. Замок мягко, маслянисто щелкнул.

Внутри пахло нафталином, старой бумагой и «Красной Москвой» — запах, который, казалось, впитался в тяжелые бархатные портьеры и дубовый паркет.

Тишина здесь была густой, ватной. Только в глубине коридора мерно тикали напольные часы с боем.

Тик-так. Тик-так.

Я не стал включать верхний свет. Зажег настольную лампу под зеленым абажуром в кабинете. Сел в глубокое вольтеровское кресло, развернув его так, чтобы видеть входную дверь.

19:28.

Нудельман должен прийти через две минуты.

Звонок раздался ровно в 19:30.

Три коротких. Пауза. Один длинный.

Я открыл.

На пороге стоял Илья Исаакович. Мокрый, похожий на нахохлившегося воробья. С его старого плаща текло ручьями.

— Добрый вечер, — пробормотал он, стягивая резиновые галоши и аккуратно ставя их на газетку.

— Проходите, Илья Исаакович.

— Я к Пете... — начал он громко. — Мы сегодня тригонометрию разбираем.

— Петя ждет, — подыграл я.

Мы прошли в кабинет.

Нудельман сразу же сбросил с себя роль «репетитора». Он метнулся к столу, дрожащими от холода (или возбуждения?) руками достал из мокрого портфеля пухлую папку.

— Я закончил, Виктор Сергеевич. Я всё пересчитал. Трижды!

Его глаза лихорадочно блестели в свете зеленой лампы.

— Садитесь. Рассказывайте.

Нудельман сел и начал раскладывать листы на сукне стола.

— Смотрите. Вот матрица Волкова.

Он ткнул пальцем в график, где красная линия резко уходила вверх, пересекаясь с черной синусоидой.

— Я наложил его психотип. И знаете, что получилось? Резонанс!

Математик говорил быстро, убедительно.

— Волков — это идеальный проводник. У него вектор тщеславия зашкаливает. Он латентный диссидент, Виктор Сергеевич!

— Факты, Илья. Мне нужны факты, а не эпитеты.

— Вот факты! — он сунул мне под нос лист с расчетами. — Смотрите на коэффициенты лояльности! В критической ситуации он выберет не «инструкцию», а «импровизацию». Вероятность — 98,4 процента!

Я взял лист. Всмотрелся в цифры.

Нудельман продолжал, понизив голос до шепота:

— Он считает себя умнее системы. Он захочет показать американцам, что русский инженер может выжать из их железа больше, чем они сами. Он отключит блокировки. Не со зла. Из гордыни. И тогда... — он сделал паузу, — тогда система станет уязвимой.

Я молчал, разглядывая графики.

Внутри меня работал холодный аналитический механизм.

Сходилось ли это с моими наблюдениями? Абсолютно.

Волков — пижон. Западник. Человек, который морщится от вида советской сантехники и с придыханием говорит о «Вестингаузе».

Я вспомнил его взгляд, когда он смотрел на синий контейнер. Взгляд хищника, увидевшего добычу. Он не хочет просто адаптировать код. Он хочет владеть им. И, возможно, не просто владеть.

Волков часто ездил в командировки. Франция, Вена... Кто знает, с кем он там пил кофе? Может, он уже давно на крючке? Или сам ищет покупателя на свои таланты?

— Значит, Волков... — произнес я задумчиво, выпуская струю дыма.

— Он опасен, Виктор Сергеевич! — подхватил Нудельман. — Цифры кричат об этом! Уберите его, и риск катастрофы упадет до статистической погрешности!

Я посмотрел на математика поверх дыма сигареты. Он был убедителен. Слишком убедителен. В его глазах читалась какая-то отчаянная мольба: «Поверь мне! Это он! Это всё Волков!»

Моя интуиция шевельнулась. Нудельман так старательно лепит из Волкова главного злодея... Зачем? Чтобы выслужиться? Чтобы показать свою полезность? Или чтобы отвести взгляд от чего-то другого?

«Ты подгоняешь решение под ответ, Илья, — подумал я. — Ты нашел удобную жертву. И ты знаешь, что я, как чекист, с радостью заглотну эту наживку. Ведь "интеллигент-предатель" — это наш любимый типаж».

Но вслух я сказал другое.

— Хорошая работа, Илья Исаакович.

Нудельман выдохнул, плечи его опустились.

— Вы... вы мне верите?

— Я верю фактам. И моим оперативным данным.

Я погасил сигарету.

— Ваши расчеты подтверждают информацию из других источников. Волков действительно находится в зоне риска. Его амбиции могут стоить нам города.

Я встал и прошелся по комнате. Паркет скрипнул.

— Мы не будем его убирать. Пока.

— Почему?! — изумился Нудельман.

— Потому что врага надо держать близко. Если мы его отстраним сейчас, он затаится. А на Урале... на Урале он будет у нас на ладони.

Я подошел к Нудельману и положил руку ему на плечо. Он вздрогнул.

— Вы, Илья, будете моим предохранителем.

— Как это?

— Вы будете работать с ним в паре. Смотреть в его код чаще, чем в свой.

Я наклонился к нему поближе и произнес, чеканя каждое слово:

— Запомните фразу. «Есть проблема с интегралом по замкнутому контуру».

— Что это?

— Это сигнал. Если Волков начнет менять архитектуру ядра. Если попытается обойти защиту. Если начнет делать что-то, чего нет в техзадании, вы подходите ко мне и говорите эту фразу. Громко. При всех. Это будет команда.

Нудельман закивал.

— Я понял. Я буду следить. Я не дам ему...

— И еще, — я посмотрел ему в глаза, жестко, по-оперативному. — Конспирация.

— Я могила.

— Надеюсь. Никаких записок. Никаких дневников. В Свердловске-46 стены имеют уши, и это не метафора. Если вы начнете болтать или вести свои записи...

Я не договорил. Просто позволил тишине сделать свое дело.

— Я понял, — прошептал он.

— Свободны. Петя доволен занятием.

Нудельман поспешно собрал свои бумаги в портфель.

— До свидания, Виктор Сергеевич. Спасибо, что... что выслушали.

Он выскочил в коридор, хлопнула входная дверь.

Я остался один в тишине конспиративной квартиры. Подошел к окну, чуть отодвинул тяжелую штору. Внизу, под дождем, маленькая фигурка перебежала улицу. Смотрел ему вслед.

Сходится. Всё сходится.

Волков — потенциальный предатель. Нудельман — полезный инструмент, который поможет его контролировать.

И все же...

Меня не отпускало чувство, что математик что-то недоговаривает. Слишком уж он суетился. Слишком уж радовался, когда я назначил Волкова виноватым.

«Может, ты просто боишься, Илья? — подумал я. — Боишься ответственности? И тебе проще свалить все грехи мира на пижона в вельветовом пиджаке?»

Вполне возможно. Страх — сильный мотиватор.

Но пока наши цели совпадают.

Я задвинул штору.

Я вернулся на Лубянку, когда Москва уже погасила окна, оставив гореть только уличные фонари и красные звезды на башнях Кремля. Здание КГБ в это время суток жило своей особенной, скрытой, ночной жизнью.

Мой кабинет встретил меня запахом остывшего чая и пыли от бумажных папок. Я включил настольную лампу под зеленым стеклянным абажуром. Свет выхватил из полумрака массивную электрическую пишущую машинку «Ятрань» и стопку чистых листов.

Я сел за стол, потер виски. Достал сигарету, чиркнул спичкой.

В голове все еще звучал сбивчивый, истеричный голос Нудельмана: «Вектор тщеславия... Код Творца... Он опасен!».

Эмоции. Математика, смешанная с мистикой.

К делу это не подошьешь.

Мне нужно было совершить акт перевода. Трансформировать интуитивные прозрения сумасшедшего гения в железобетонные формулировки оперативной справки.

Я щелкнул тумблером на боку «Ятрани». Машинка отозвалась ровным, низким гулом электромотора. Заправил лист в каретку. Удар литер по бумаге разорвал ночную тишину резкой, пулеметной дробью.

«СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО. Экз. №1»

Пальцы привычно затанцевали по клавишам.

«Рапорт по результатам предварительной проверки кандидатов в группу внедрения объекта "Симбиоз"».

Я взял черновик с расчетами Нудельмана.

Так. Волков Валерий Николаевич.

Что там у нас по Пифагору? «Гипертрофированное Эго. Желание превосходства. Пренебрежение правилами ради личного успеха».

Я перевел это на чекистский:

«...В ходе оперативного изучения личности Волкова В.Н. выявлены устойчивые черты характера, создающие предпосылки к нарушениям режима секретности. Объект характеризуется завышенной самооценкой, склонен к принятию единоличных решений в обход утвержденных инструкций. Проявляет критическое отношение к отечественной технической базе, высказывает открытые симпатии к западным стандартам организации труда...»

Машинка стрекотала ровно, успокаивающе.

Я не писал, что Волков — предатель. Я не писал, что он шпион. Я писал, что он — риск. А в нашей системе риск — это уже основание для действий.

«...Учитывая стратегическую важность внедряемого программного обеспечения (ПО иностранного производства) и невозможность полного контроля над действиями архитектора в условиях ЗАТО, полагаю целесообразным проведение углубленной спецпроверки».

Я затянулся и медленно выдохнул сизый дым в потолок. Нужно было предложить метод. Обычная «беседа» тут не поможет. Волков умен, он заболтает любого опера. Нужен инструмент. Вспомнил про 30-ю лабораторию. Про полиграф. В 1982 году это слово старались не писать в официальных бумагах.

«...Предлагаю провести опрос всех членов группы с использованием полиграфических устройств (специальное психофизиологическое исследование). Легенда мероприятия: углубленная медицинская комиссия на допуск к работе с государственной тайной. Цель: выявление скрываемых фактов и истинной мотивации участия в проекте».

Я поставил точку. Выдернул лист.

Перечитал.

Гладко. Сухо. Убийственно.

Никакой мистики. Никаких «векторов судьбы». Только забота о государственной безопасности.

Следующим утром я показал справку Серову. Он надел очки и начал читать, водя толстым пальцем по строчкам.

Я следил за его лицом. На абзаце про Волкова он хмыкнул. На предложении про полиграф — поднял бровь, но промолчал. Дочитав, он снял очки и посмотрел на меня с одобрением.

— Грамотно, Витя.

Он постучал ногтем по листу.

— Очень грамотно. Ты не обвиняешь, ты сигнализируешь. Прикрываешь тылы. Если Волков завтра что-то выкинет — ты чист, ты предупреждал.

— Я не о себе пекусь, Юрий Петрович, — ответил я. — Я о деле. Мы везем на Урал сложнейшую систему. Чужую систему. Если Волков решит поиграть в «гения» или, не дай бог, у него есть кураторы на Западе... Мы своими руками отдадим им ключи от реактора.

— Согласен, — кивнул Серов. — Береженого бог бережет. А полиграф... это ты сильно завернул. Зуев может не подписать. Штука редкая, капризная.

— Подпишет. Если вы поддержите.

Серов усмехнулся, достал ручку и размашисто написал в углу: «Ходатайствую. Серов».

— Пошли. Полковник у себя.

В кабинете полковника Зуева, как всегда, пахло дорогим табаком «Герцеговина Флор». Зуев сидел за массивным столом, просматривая сводки из Афганистана. Увидев нас, он отложил бумаги.

— Что там у вас? — голос полковника был усталым, но крепким.

— Разрешите доложить, товарищ полковник, — я положил лист на стол. — По «Симбиозу».

Зуев начал читать. Его лицо оставалось каменным, только желваки слегка играли.

Когда он дошел до фамилии Волкова, он поморщился.

— Опять Волков... — Зуев откинулся в кресле. — Витя, дался тебе этот Валера.

Полковник посмотрел на меня поверх листа.

— Я знаю его десять лет. Да, он пижон. Да, любит вельветовые пиджаки и джаз. Да, ворчит на «совок». Но кто из нас на кухне не ворчит?

Зуев встал, прошелся по кабинету.

— Он специалист, Витя. Лучший архитектор в Союзе. Светлая голова. А ты из него лепишь диверсанта.

— Я не леплю, Николай Иванович, — твердо ответил я. — Я проверяю.

— На полиграфе? — Зуев остановился. — Это, знаешь ли, перебор. Это унизительно для ученого такого ранга. Если он узнает, что его проверяли как уголовника или шпиона... Он может встать в позу. Отказаться работать. Кем я его заменю? Тобой?

— Лучше он обидится сейчас, товарищ полковник, чем потом мы будем искать виноватых на руинах БН-800.

Я решил бить в самую больную точку.

— Мы внедряем американскую технологию. Трофейную. Мы не знаем этот код до конца. Мы доверяем Волкову адаптировать «черный ящик». А если он захочет оставить там «дверь» для своих западных друзей? Просто из тщеславия? Или за обещание Нобелевской премии?

Я сделал паузу.

— Вы готовы поручиться, что он чист?

Зуев молчал. Он смотрел на карту СССР на стене, где красным кружком был обведен Свердловск-46. Цена ошибки была слишком высока. В нашем ведомстве личное поручительство часто заканчивалось трибуналом для обоих.

— Черт с тобой, Ланцев, — наконец произнес полковник. — Умеешь ты жути нагнать.

Он вернулся к столу, взял ручку.

— Согласен. Проверяй.

Он быстро написал резолюцию: «Согласовано. Привлечь специалистов 30-й лаборатории. Срок — 24 часа».

— Но учти, лейтенант, — Зуев поднял на меня тяжелый взгляд. — Сделай это чисто. Легендируй так, чтобы комар носа не подточил. Медицина, космос, радиация — что хочешь придумывай. Но чтобы Волков не понял, что его допрашивают.

— Понял.

— И еще, — Зуев протянул мне рапорт. — Если ты его сломаешь... Если он запсихует и работа встанет... Я с тебя погоны сорву лично. Свободен.

Мы вышли в приемную.

Серов хлопнул меня по плечу.

— Ну, Витя, ты бульдог. Вырвал-таки санкцию.

— Не вырвал, Юрий Петрович. — Я аккуратно свернул рапорт. — Просто полковник тоже понимает: доверяй, но проверяй.

— Когда к медикам?

— Завтра утром. Спецполиклиника на Сивцевом Вражке. Я уже договорился с «врачами» из тридцатой. Они привезут аппаратуру.

— Волков догадается?

— Волков — технарь, — усмехнулся я. — Он верит в приборы. Мы скажем ему, что это новейший тестер стрессоустойчивости. Он еще и советы давать будет, как его настроить.

Я шел по длинному, гулкому коридору Лубянки и чувствовал холодное оперативное удовлетворение. Маховик запущен. Завтра 30-я лаборатория снимет с Волкова все маски. И если он ведет двойную игру — приборы это покажут.

Зал общества «Динамо» на Ленинградке стал для меня чем-то вроде кузницы. Я приходил сюда трижды в неделю, чтобы выбить из головы формулы Нудельмана, амбиции Волкова и холодный взгляд Зуева.

Здесь всё было честно. Если ты пропустил удар — тебе больно. Если ты слаб — тебя сомнут. Никаких интриг, никакой двойной игры. Только пот, скрип старого паркета и глухие удары тел о маты.

Я уже чувствовал эту сладкую, тягучую зависимость от физической разрядки. Моё новое тело, поначалу сопротивлявшееся насилию, начало привыкать. Мышцы наливались тяжестью, связки перестали ныть по утрам, а дыхание выровнялось. Виктор Ланцев медленно, со скрипом, но превращался в того, кем я привык быть.

— Разминка! Бегом марш! — рявкнул тренер.

Мы побежали по кругу. Кеды шлепали вразнобой. В воздухе висел густой запах канифоли, пыли и мужской работы.

— Упор лежа! На кулаках! Тридцать раз!

Я упал на пол. Костяшки пальцев врезались в доски.

Раз. Два. Три...

На двадцатом руки задрожали. «Ботаник» внутри меня заскулил, требуя пощады.

«Заткнись, — приказал я ему. — В Кандагаре мы делали сотню с рюкзаком».

Двадцать пять. Двадцать шесть.

Я встал, стряхивая пот с ресниц. Руки гудели, но это была правильная боль. Живая.

— Работа в парах! — скомандовал тренер. — Ланцев, встаешь с новеньким.

Моим партнером оказался коренастый, крепко сбитый мужик лет тридцати пяти. Лицо у него было «бедовое» — нос с горбинкой (явно ломаный и не раз), над бровью белел шрам, взгляд цепкий, колючий.

Такие лица не носят инженеры или бухгалтеры.

— Стас, — буркнул он, не подавая руки (суставы его пальцев были густо замотаны медицинским пластырем).

— Виктор.

— Ну давай, Виктор. Покажи, чему научили.

Мы начали.

Стас не стал тратить время на разведку. Он пошел вперед как танк — низко, жестко, перекрываясь плечами. Его удары были скупыми, без киношных замахов, но очень плотными.

Он бил не чтобы набрать очки. Он бил, чтобы выключить.

Я ушел с линии атаки, пропустив его кулак в миллиметре от уха.

«Ого, — отметил мой внутренний аналитик. — Это не самбо. Это уличная школа. Или оперативная».

Он провел серию в корпус. Я блокировал, но руки «засушило» от силы его ударов.

— Не спи, интеллигенция! — усмехнулся Стас, входя в клинч.

Он попытался сделать подсечку. Классическую, ментовскую. В этот момент я отключил Ланцева и включил Черепа. Вместо того чтобы упираться, я поддался. Провалил его вперед, используя его же инерцию. И пока он восстанавливал равновесие, обозначил удар в челюсть. Остановил руку в сантиметре от цели.

Стас замер.

Если бы это был реальный бой, он бы уже лежал на полу.

Он медленно выпрямился, глядя на меня с новым интересом.

— Интересно... — протянул он. — Где такой вход подсмотрел? В библиотеке имени Ленина?

— В киножурнале «Хочу всё знать», — огрызнулся я, восстанавливая дыхание.

В раздевалке стоял густой пар и запах дешевого мыла. Мы сидели на скамейке, вытираясь вафельными полотенцами.

Стас достал пачку «Опала», закурил прямо здесь, под знаком «Не курить».

— Ты ведь не гражданский, Витя, — сказал он утвердительно, выпуская дым в потолок. — Дышишь не так. Двигаешься не так. Глаза... не штатские.

— А какие?

— Внимательные...

Он протянул мне сигарету. Я взял.

— КГБ, второе Управление, — коротко ответил я.

Стас хмыкнул, качая головой.

— Рыбак рыбака видит из далека. И я из Комитета.

— Какое Управление?

— Пятое управление, — ответил он просто. — Идеология и неформалы.

Мы вышли из спорткомплекса в московскую ночь. Ленинградский проспект шумел троллейбусами, мокрый асфальт блестел в свете фонарей.

Стас шел рядом, засунув руки в карманы куртки.

— Слушай, Витя. Раз уж мы коллеги... Есть разговор. Не для протокола. Ты ведь слышал про указ? Про запрет карате?

— 219-я статья, — кивнул я. — Незаконное обучение. До двух лет.

— Именно. Официально секции закрыли, а неофициально...

Стас сплюнул в урну.

— В Москве сейчас расплодились подвалы. Где-то пацаны просто дурью маются, ноги задирают. А где-то... Где-то готовят бойцов.

Он посмотрел на меня.

— Есть один клуб. Район Таганки. Там не просто «ки-я» кричат. Там тренируют быков для охраны цеховиков. Людей, которые возят черный нал. Охрана, вышибалы, курьеры.

— Преступное сообщество? — спросил я, используя термин из будущего.

— «Устойчивая группа», — поправил Стас, хотя смысл был тот же. — Мы их пасем давно. Но зайти внутрь не можем.

— Почему?

— У меня все опера — рожи протокольные. Или лбы здоровые, за версту видно — комитетские. А там фейс-контроль жесткий. Чужих не берут, только по рекомендации. Нужен человек... нетипичный.

Он остановился, окинув меня оценивающим взглядом.

— Вот ты, Витя. На тебя посмотришь — типичный интеллигент. Лицо умное, пальцы тонкие. Инженер, который начитался романтики и поперся на тренировки, чтобы девушку защитить.

— Предлагаешь мне сыграть?

— Предлагаю. У тебя хватка хорошая, там тебя не сломают. Ты зайдешь, потренируешься пару раз. Посмотришь, кто там главный, кто платит за аренду, какие машины подъезжают. Просто разведка.

Я молчал, глядя на проезжающие «Волги».

Зачем мне это? У меня через неделю вылет на Урал. На шее висит ядерный реактор, американский софт и возможный предатель Волков. Если в этом подвале мне сломают ребра или я попаду под милицейскую облаву, Зуев сорвет с меня погоны.

— А если раскроют? — спросил я. — Если поймут, что я из Конторы?

— Не поймут, — усмехнулся Стас. — Ты слишком похож на физика. Главное — не умничай там. Работай проще.

— Когда?

— В субботу. Там у них «день открытых дверей» для своих.

Я посмотрел на свои руки. Тонкие, но уже не дрожащие после тренировки.

— Я согласен.

Стас хлопнул меня по плечу.

— Добро. Только учти, Витя. Там бьют по-настоящему.

— Знаю, я тоже.

В субботу Москва была серой и сырой, словно город пытались отстирать хозяйственным мылом, но забыли прополоскать. Я вышел из метро «Таганская» и, сверяясь с нарисованной от руки схемой Стаса, нырнул в лабиринт проходных дворов.

Мой камуфляж был безупречен. Потертый вельветовый пиджак, растянутый свитер под горло, роговые очки, которые я специально протер пальцем, чтобы оставить жирный развод, и томик Стругацких в кармане.

Виктор Ланцев. Аспирант Вычислительного Центра Академии Наук. Интеллигент, начитавшийся «Техники — молодежи» про таинственные восточные единоборства и решивший, что Путь Воина — это то, чего не хватает его пресной жизни.

Нужный двор я нашел по запаху. Пахло угольной пылью и жареной рыбой. В углу, за ржавыми гаражами, темнела железная дверь без ручки и номера. Только мелом нарисован маленький круг с точкой посередине.

Я постучал.

Три раза. Пауза. Два раза.

Лязгнул засов. Дверь приоткрылась на ширину цепочки, и на меня пахнуло тяжелым, спертым теплом.

— Чего надо? — прохрипел голос из темноты.

— Я от «Дракона», — сказал я, поправляя очки (жест ботаника). — Он сказал, здесь Дух укрепляют.

Цепочка звякнула. Дверь открылась.

— Заходи. Разувайся у порога.

Я шагнул внутрь и сразу оказался в другом мире. Это было бывшее бомбоубежище или котельная. Низкие своды, трубы под потолком, обмотанные стекловатой. Стены были плотно завешаны старыми ватными матрасами и коврами — чтобы глушить звуки ударов и крики. Снаружи, во дворе, должна была быть тишина. Статья 219.1 Уголовного кодекса не дремала.

В нос ударил густой, почти осязаемый коктейль запахов: застарелый мужской пот и — неожиданно резко — сладковатый аромат индийских благовоний. Сандал. Его жгли, чтобы перебить вонь немытых тел и сырости.

В центре зала, на полу, покрытом брезентом, поверх которого были насыпаны опилки (самодельное татами!), разминались и тянулись человек пятнадцать. Все в белом.

Кимоно были самостроком. Кто-то сшил куртку из плотных вафельных полотенец, кто-то перекроил больничные простыни. Пояса были крашеными: от грязно-белых до синих и коричневых.

На дальней стене, как икона в красном углу, висел черно-белый портрет азиата с суровым лицом — Гичина Фунакоши. Рядом, приклеенный скотчем, красовался вырванный из журнала постер Брюса Ли с кровавыми царапинами на груди. Под ними, на низком столике, лежала катана. Я пригляделся: рессора от «Волги», обмотанная изолентой, но в полумраке она блестела как настоящая сталь.

— Новенький? — ко мне подошел человек в черном кимоно.

Настоящем. Плотном, хлопковом, явно привезенном из-за «речки» или купленном у моряков за бешеные деньги. Черный пояс был затерт до белизны на узле.

Это был Сэнсэй.

Лет сорок, лицо жесткое, скуластое. Глаза фанатика, смешанные с цепким прищуром уголовника.

— Виктор, — представился я. — Аспирант.

— «Хан», — коротко бросил он. — «Дракон» говорил про тебя. Сказал, ты ищешь Путь.

Он окинул меня взглядом, задержавшись на очках и тонких запястьях. Усмехнулся.

— Путь у нас тернистый, аспирант. Тут не институт. Тут бьют.

— Я готов, — я постарался, чтобы голос дрогнул, но не сильно.

— В раздевалку. Возьми там на гвозде тряпки. Вставай в строй.

Через пять минут я стоял в заднем ряду, одетый в жесткую, пахнущую хлоркой куртку из простыни, которая была мне велика.

«Хан» вышел на середину.

— Йой! — рявкнул он. (Внимание!)

Шеренга замерла.

— Сэйдза! (Сесть на колени!)

Мы опустились на жесткий пол.

— Мокусо! (Медитация!)

Я закрыл глаза. Вокруг меня пятнадцать мужчин в подвале в центре Москвы изображали самураев. Это могло бы показаться смешным, если бы не исходящая от них энергия агрессии. Здесь не играли. Здесь верили.

— Ямэ! — «Хан» хлопнул в ладоши. — Встать! Кихон! Техника на месте!

Началась тренировка.

В отличие от секций «Динамо», здесь не было русской речи. «Хан» отдавал команды только по-японски, коверкая слова на советский манер, с грубым рычанием.

— Хидари дзэнкуцу-дати! Гедан-барай! (Левая стойка, нижний блок!)

— Ич!

Мы сделали выпад.

— Ни!

Удар.

— Сан!

Блок.

Темп нарастал. Воздух в подвале быстро стал тяжелым, влажным.

— Си! Го! Рок! — орал «Хан», прохаживаясь вдоль строя с бамбуковой палкой в руках.

Если у кого-то опускалась рука или дрожала нога, он бил палкой. Коротко, хлестко. Не в наказание, а «для концентрации».

— Киай! — ревела шеренга на десятом счете.

Звук глушился матрасами, но барабанные перепонки вибрировали.

Я работал честно. Мое тело, привыкшее к рукопашной пахоте, держало нагрузку. Но я старался делать ошибки. Чуть выше локоть. Чуть шире стойка. Я должен был быть старательным новичком, а не мастером-нелегалом.

— Кумитэ! — скомандовал «Хан» через час, когда пот уже лил с нас ручьями. — Спарринги!

Он ткнул в меня пальцем.

— Аспирант. Выходи.

Моим противником стал парень с бычьей шеей и татуировкой «СЕВЕР» на пальцах.

— Лёха, проверь его. Только не убей.

— Хаджиме!

Лёха пошел на меня как бульдозер. Никакой восточной хитрости — просто махи руками-кувалдами. Я пропустил удар в плечо. Больно. Упал на опилки.

— Вставай! — крикнул «Хан».

Я встал.

Снова атака. Я закрылся блоком, но Лёха пробил защиту, зацепив меня по ребрам. Дыхание сбилось. Я увидел, как он открылся для прямого удара в горло. Один тычок — и он захрипит.

Нельзя.

Я пересилил рефлекс Черепа. Вместо смертельного удара я сделал неуклюжий, но плотный маваши (круговой удар ногой) ему в корпус. Удар получился тяжелым, «костяным». Лёха охнул и припал на ногу.

Он разозлился, зарычал и бросился на меня, готовый снести голову.

— Ямэ! — голос «Хана» хлестнул как кнут.

Мы замерли.

«Хан» подошел ко мне. Я стоял, тяжело дыша, потирая ушибленное плечо.

Он посмотрел мне в глаза.

— Больно?

— Терпимо, — выдохнул я.

— Ты не скулишь, аспирант. И удар у тебя... тяжелый.

«Хан» хлопнул меня по плечу.

— Техника — говно. Но дух есть. Технику я дам. А дух в магазине не купишь. В строй.

После тренировки раздевалка гудела. Мужики курили прямо здесь, вытираясь серыми полотенцами. Запах «Примы» и «Родопи» смешивался с запахом пота.

Я сидел в углу, натягивая свитер. Тело гудело.

Ко мне подошел «Хан». Он уже переоделся — джинсы «Монтана», кожаная куртка, золотая цепь на шее. Вид типичного хозяина жизни 1982 года.

— Слышь, Витя, — он присел рядом на лавку. — Говорят, ты в науке. Денег там, поди, кот наплакал?

— 120 рублей. Плюс премия раз в квартал. Если дадут.

— Негусто, — усмехнулся он, поигрывая ключами от машины. — На джинсы полгода копить.

Он помолчал, оценивая меня.

— Ты парень цепкий. Не болтливый. Глаза умные.

— И что?

— Есть халтура. На сегодня. Червонец подкинем.

— Что делать надо? — я изобразил заинтересованность, смешанную с опаской. — Кирпичи разгружать?

— Почти, — «Хан» понизил голос. — Мы сейчас едем... в баню. Деловая встреча. Надо просто постоять на улице, воздухом подышать.

— На шухере? — спросил я прямо.

— Ну зачем так грубо. Охрана периметра. Своих пацанов ставить не хочу — у них на лбу статья написана, первый же патруль тормознет. А твоя задача простая: стоишь у машины, куришь, читаешь книжку. Ты ж аспирант, тебе положено. Если увидишь ментовской «луноход» или каких-то борзых пассажиров — просто стукнешь в окошко бани. Три раза.

— А если они ко мне подойдут?

— Не подойдут. Ты на бандита не похож. Ты — очкарик. Ждешь девушку или профессора. На тебя никто не подумает.

Он достал из кармана мятую купюру в десять рублей и положил мне на колено.

— Ну что? Или наука гордая?

Я посмотрел на бумажку с Лениным.

— Наука голодная, — сказал я, убирая деньги в карман. — Я согласен.

Час спустя я стоял под моросящим дождем у неприметной бани в районе Калитников. Рядом была припаркована бежевая «шестерка» «Хана». Внутри, за запотевшими окнами, шла «деловая встреча».

По улице проехала патрульная машина с синей полосой. Милиционеры скользнули по мне равнодушным взглядом. Одинокий интеллигент под дождем, ждет кого-то. Не их клиент. Они искали тех, кто внутри. Бритоголовых, в коже. А меня они в упор не видели.

Я усмехнулся, глядя на огонек сигареты. Сотрудник центрального аппарата КГБ. Куратор проекта государственной важности. Стою на шухере у московской шпаны за мятый червонец. Если бы Зуев увидел меня сейчас, его бы хватил удар. Но я был доволен.

Окно бани приоткрылось. Высунулась распаренная рожа Лёхи-Быка.

— Эй, аспирант! Всё тихо?

— Тихо, — ответил я.

— Красава. Заходи, пивка дернешь. «Хан» зовет.

Я бросил окурок в лужу.

— Иду.

В воскресенье вечером ресторан «Арагви» на улице Горького гудел, как потревоженный улей. Здесь пахло жареным мясом, дорогими духами, табачным дымом и тем особенным, пьянящим ароматом советского шика, который был доступен немногим.

Мы со Стасом сидели в углу, в кабинке, отгороженной тяжелой бархатной портьерой. Стол ломился. Цыплята табака, истекающие чесночным маслом, горы зелени, сациви, хачапури, от которых шел пар. И, конечно, графин запотевшей водки, покрытый крупными слезами конденсата.

Стас разлил. Жидкость тягуче, маслянисто плюхнулась в хрустальные рюмки.

— Ну, за знакомство, Витя. И за твою лихость.

Мы выпили. Водка обожгла горло, но упала мягко, придавленная куском пряного сулугуни.

Стас вытер губы салфеткой и посмотрел на меня с ожиданием.

— Ну, рассказывай. Что увидел?

Я достал из кармана сложенный вчетверо тетрадный лист. Разгладил его на скатерти, отодвинув тарелку с лобио.

— Значит так, Стас. Слушай.

Я начал говорить, и с каждым моим словом глаза опера округлялись все больше. За один вечер, стоя «на шухере» и попивая пиво с братвой после «дела», я вытащил информации больше, чем он за квартал.

— Первое. Бежевая «шестерка» «Хана» — это прикрытие. К бане подъезжала черная «Волга», госномер 24-18 МКМ.

— МКМ? — переспросил Стас. — Это же милицейская серия, но не патрульная.

— Или хозяйственная. Пробей машину. За рулем сидел парень, молодой, стриженный под «битлов». «Хан» называл его «Мажор». Передал ему сверток. Я думаю, это сын кого-то из торговли или ОБХСС. Крыша.

Я ткнул вилкой в сторону.

— Второе. Лёха-Бык — это мясо. Он ничего не решает. Реальный мозг там — бухгалтер, такой тихий мужичок в очках, Вениамин. Он не тренируется, он сидит в каптерке и считает. Все потоки идут через него. Если хотите взять кассу — берите Вениамина.

— Бухгалтер... — Стас покачал головой. — Мы думали, он просто завхоз.

— Третье. В группе раскол. Молодняк недоволен «Ханом». Там есть такой «Рыжий», он мутит воду. Хочет уйти под кавказцев.

— Откуда такие подробности за пару часов? — прищурился Стас.

— Они при мне языки не держали, — пожал я плечами. — Я же для них «ботаник», мебель. Они глушили пиво и хвастались друг перед другом, а я просто сидел в углу и слушал. Если нажать на «Рыжего» — он сдаст «Хана» с потрохами.

Я перечислял клички, номера машин и детали разговоров. Я сухо раскладывал структуру их банды на составляющие, как часовой механизм.

Стас смотрел на меня как на инопланетянина.

— Ты кто вообще такой, Витя? — спросил он тихо, забыв про цыпленка. — Ты же не просто опер из отдела по науке. Ты рентген. Ты их всех просветил за три часа.

— У меня хорошая память, — усмехнулся я, наливая по второй. — И я умею слушать, когда люди думают, что я просто мебель.

Стас схватил мою руку и крепко пожал.

— Витя, это бомба. С этой фактурой я их раскручу за месяц.

Он наполнил рюмки до краев.

— Слушай, давай к нам? Или давай работать в связке? Ты — мозг, я — мышцы. Мы с тобой горы свернем. Я тебе «зеленую улицу» сделаю, премии, звания...

Я посмотрел на прозрачную жидкость в рюмке. Искушение было. Адреналин, живая работа, реальный результат. Это затягивало.

Но я вспомнил синий контейнер. Вспомнил Волкова. Вспомнил реактор.

— Нет, Стас, — я покачал головой. — Поиграли и хватит. У меня своя война. Я тебе дал патроны — дальше стреляй сам.

— Жаль, — искренне сказал он. — Но я тебя понял. За дружбу?

— За дружбу.

И мы выпили. А потом еще. И еще.

Напряжение последних недель — паранойя Нудельмана, игра с Волковым, постоянный контроль чужого тела, жесткие тренировки — всё это требовало выхода. И алкоголь стал тем ключом, который открыл шлюзы.

Я пил жадно, стараясь смыть с себя адреналин, усталость и это липкое ощущение двойной жизни.

Домой я вернулся глубоко за полночь. Такси остановилось у подъезда, и я долго не мог найти в кармане трешку, чтобы расплатиться. Водитель смотрел на меня с пониманием.

Ноги были ватными, чужими. Язык распух и не помещался во рту. Асфальт качался, как палуба авианосца в шторм.

Я кое-как открыл дверь квартиры.

— Лена... — позвал я в темноту. — Я... это... прибыл.

Свет в прихожей зажегся не сразу, а мягко, щадяще. Лена вышла из спальни в ночной сорочке.

Любая другая жена устроила бы скандал. «Где ты шлялся?», «На кого ты похож?», «Ты пьяная скотина!». Но Лена была женой офицера. Дочерью офицера. Она знала, что такое «снятие стресса» после спецзадания.

Она молча оценила мое состояние. Взгляд был не злой, а скорее клинический.

— Так, — тихо сказала она. — Герой вернулся. Ранен, контужен, но не убит.

Она подошла, подставила плечо. Я навалился на нее, вдыхая родной запах сна и тепла, перебиваемый моим перегаром.

— Прости, Лен... — пробормотал я. — Мы с ребятами... оперативную обстановку...

— Тссс. Молчи, разведчик. Явка провалена.

Она ловко расстегнула мое пальто. Стянула пиджак.

— Садись на пуфик. Ботинки снимай. Или помочь?

— Я сам... — я наклонился и чуть не клюнул носом в пол.

— Понятно. Сиди смирно.

Она сняла с меня ботинки, носки. Потом потащила в ванную.

Умыла ледяной водой. Я фыркал, отплевывался, пытался шутить про каратэ, махал руками, изображая блоки.

— Тише, Брюс Ли, — усмехнулась она, вытирая мне лицо полотенцем. — Тише. Война кончилась. Ты дома.

Она раздела меня, уложила в кровать, накрыла одеялом по самый подбородок.

Поставила на тумбочку стакан с водой и половинку лимона. Рядом — тазик. На всякий случай.

— Спи, Витя. Завтра будет новый день.

Утро понедельника встретило меня звоном в ушах, похожим на набат. Голова была чугунной и, казалось, стала больше подушки в два раза. Во рту ночевал эскадрон гусар, причем вместе с конями. Свет, пробивающийся сквозь шторы, резал глаза. Я застонал, пытаясь перевернуться. Каждое движение отдавалось болью в висках.

Дверь открылась. Вошла Лена. Бодрая, свежая, в строгом рабочем костюме. В руках она держала поднос.

— Доброе утро! — провозгласила она безжалостно громко. — Подъем, товарищ лейтенант! Родина в опасности, а защитник в коматозе.

Она поставила поднос на тумбочку.

— План реанимации, — скомандовала она тоном главврача. — Пункт первый.

Она протянула мне граненый стакан с мутной желтоватой жидкостью.

— Капустный рассол. Холодный. Пей до дна.

Я послушно выпил. Живительная, резкая, солено-кислая влага обожгла пищевод и упала в желудок благословенной бомбой. Меня передернуло, но глаза немного открылись.

— Пункт второй.

На ладони у нее лежали две таблетки.

— Аспирин и глюкоза. Глотай.

Я проглотил, запив водой.

— Пункт третий. Марш в душ. Сначала горячий, потом ледяной. Я проверю.

Она буквально вытолкала меня из кровати. Под душем я стоял минут десять, пока контрастные струи не выбили из меня остатки вчерашнего угара. Кровь побежала быстрее, сердце перестало спотыкаться.

Когда я вышел на кухню, на столе дымилась тарелка, а рядом стояла чашка свежесваренного, обжигающе крепкого кофе.

— Пункт четвертый и последний, — Лена поставила передо мной бульон.

Крепкий, жирный куриный бульон с зеленью и гренками. Эликсир жизни. Я ел, чередуя его с глотками горького черного кофе, и чувствовал, как силы возвращаются в тело. Головная боль отступала, превращаясь в тупую, но терпимую пульсацию. Мысли прояснялись.

Лена сидела напротив, подперев щеку рукой, и смотрела на меня с легкой улыбкой.

— Ну как? Жить будешь?

— Буду, — выдохнул я, отодвигая пустую тарелку. — Спасибо, Лен. Ты волшебница.

— Ну что, нагулялся? Выпустил пар?

— Выпустил. До дна.

— Вот и славно. Глаза у тебя теперь чистые. Злые, но чистые.

Я встал, посмотрел на себя в зеркало в прихожей. Лицо было бледным, но собранным. Никакой расхлябанности.

Каратэ кончилось. ОПГ и бандиты остались в прошлом. Поиграли и хватит.

Впереди был Урал. БН-800. Волков, Нудельман и американский софт.

Физическая и алкогольная встряска сработала как жесткая, но необходимая перезагрузка. Я поправил узел галстука. Механизм снова работал как часы, без сбоев и лишних эмоций.

Пора было ехать на работу.

Спецполиклиника на Сивцевом Вражке была похожа не на больницу, а на министерство. Мраморные полы, ковровые дорожки, тишина, которую нарушал только шелест шин правительственных «Чаек» за окном. Здесь лечили тех, кто принимал решения. И здесь же их проверяли.

Я собрал группу в холле третьего этажа. Лица у всех были напряженные. Слово «спецпроверка» в нашей стране действовало на нервную систему лучше любого электрического разряда.

— Товарищи, — я старался говорить голосом заботливого профсоюзного лидера, а не куратора из КГБ. — Перед отправкой на объект особой важности мы обязаны пройти финальный этап. Медицинский контроль стрессоустойчивости.

— Опять анализы? — проворчал Борис Ефимович Коган, протирая очки носовым платком. — У меня в карте и так написано: «Здоров, годен к строевой в военное время».

— Не анализы, Борис Ефимович. Психофизиология. Новая методика Академии Наук совместно с... профильными ведомствами. Мы будем работать в условиях повышенного риска. Нам нужно знать, как ваши организмы реагируют на пиковые нагрузки.

Волков стоял у окна, изучая вид на старую Москву. Он обернулся, и на его губах играла та самая полуулыбка, которая так меня раздражала.

— Детектор лжи? — спросил он лениво. — Как в американских фильмах?

— Комплексный регистратор реакций, — поправил я сухо. — Прошу не путать кино с наукой. Заходим по одному, время проверки не менее двух часов. Проверяемся в порядке очереди: Коган, Берг, Нудельман, Волков.

Кабинет №308 был затемнен. Пахло спиртом, нагретым пластиком и озоном. В центре стояло глубокое кресло, похожее на стоматологическое, только вместо бормашины к нему тянулся пучок проводов.

На столе оператора громоздился «Риф» — гордость 30-й лаборатории. Тяжелый металлический ящик с тумблерами и широкой лентой диаграммной бумаги. Над лентой нависали четыре чернильных пера-самописца.

Оператор, капитан медицинской службы, одетый в халат, кивнул мне на стул в углу, за ширмой.

— Начинаем? — спросил он одними губами.

— Начинаем.

Первым пошел Коган.

Борис Ефимович сел в кресло, с любопытством наблюдая, как оператор закрепляет на его груди гофрированную трубку дыхания, а на пальцы надевает датчики кожно-гальванической реакции.

— Как космонавта снаряжаете, — хмыкнул он.

— Не шевелитесь, пожалуйста. Смотрите перед собой.

Перо самописца заскрипело, выводя ровную, уверенную синусоиду.

— Ваше имя Борис?

— Да.

— Вы родились в 1928 году?

— Да.

— Вы когда-нибудь передавали секретные сведения посторонним лицам?

Перо даже не дрогнуло.

— Нет.

— Вы присваивали государственное имущество?

Тут перо сделало маленький скачок.

— Гвозди с дачи считаются? — невозмутимо спросил Коган.

Оператор ровно через два часа закончил.

— Чисто, — шепнул он мне, когда Коган вышел. — Старая гвардия. Нервы как канаты. Ему скрывать нечего, кроме пары досок с пилорамы.

Второй была Анна Берг.

С ней пришлось повозиться. Едва на нее надели датчики, перья начали плясать чечетку.

— Пульс 110, — констатировал оператор. — Женщина, успокойтесь. Мы вас не судим.

— Я спокойна, — соврала она, и перо метнулось вверх, оставив кляксу.

Берг боялась не разоблачения. Она боялась ошибки. Синдром отличницы.

На вопросе «Нарушали ли вы должностные инструкции?» прибор зашкалило.

— Да, — выдохнула она. — Один раз. В 1979-м. Я не выключила стенд перед обедом. Забыла.

— Это не измена Родине, — успокоил ее оператор.

— Чисто, — кивнул он мне. — Она сама себя съест за любую мелочь. Предатели такими не бывают. Предатели себя любят.

На Берг мы потратили три часа.

Третьим зашел Нудельман.

И тут начался цирк. Илья Исаакович сел в кресло, как на электрический стул. Он был бледным, пот катился градом.

— Расслабьтесь, — попросил оператор.

Куда там. Едва включили ленту, перья начали рисовать кардиограмму инфарктника во время землетрясения. Хаос. Рваные пики, провалы, дрожь.

— Ваша фамилия Нудельман?

— Да! — выкрикнул он.

Перо дернулось.

— Вы работаете на иностранные разведки?

— Нет!

Перо дернулось точно так же.

Оператор нахмурился, переключил тумблер чувствительности.

— Вы боитесь этой проверки?

— Нет... то есть да! Я боюсь всего!

Я смотрел на ленту. Это был не «детектор лжи». Это был детектор паники. Нудельман вибрировал весь. В его голове роились мысли о катастрофе, о моей «истинной сущности», о Волкове, о формулах. Для него каждый вопрос был триггером апокалипсиса.

— Я не могу работать, — оператор посмотрел на меня. — Это шум. Сплошной белый шум. У него эмоции перекрывают физиологию. Он либо псих, либо гениальный актер, либо он врет даже когда дышит.

— Отпускай, — махнул я рукой. — С ним все ясно.

Нудельман вылетел из кабинета пулей, забыв попрощаться.

И, наконец, Волков. Он вошел вальяжно, поправил манжеты вельветового пиджака. Сел, закинув ногу на ногу.

— Ногу опустите, — сухо сказал оператор. — Пятки на пол. Руки на подлокотники.

— Конечно, конечно, — Волков с интересом разглядывал «Риф». — Многоканальный? Датчики КГР старого образца, я смотрю. В Штатах уже используют бесконтактные, читал в Scientific American.

— Мы не в Штатах, — отрезал оператор. — Смотрите в точку на стене.

Началась калибровка. Волков отвечал легко, с ленцой. Перья писали ровную линию. Он владел собой идеально. Дыхание ровное, пульс редкий.

Я дал знак оператору. Пора бить в цель.

— Бывали ли вы за границей? — нейтральный вопрос.

— Да.

— Имели ли вы несанкционированные контакты с иностранными гражданами во время командировок?

Пауза. Доля секунды.

— Нет.

Я посмотрел на ленту. Перо дыхания чуть замерло и пошло дальше. Микро-пауза. Организм на секунду насторожился.

— Получали ли вы предложения о материальном вознаграждении от третьих лиц?

— Нет.

Снова тот же микро-сбой. Едва заметный всплеск на канале давления.

— Вам нравится западный образ жизни?

— Это философский вопрос, — усмехнулся Волков.

— Отвечайте «да» или «нет».

— Да.

И тут перо КГР (потоотделение) плавно пошло вверх. Не резкий скачок страха, а длинная, пологая волна... удовольствия? Возбуждения?

— Планируете ли вы использовать командировку в личных целях?

— Нет.

Снова всплеск.

Проверка Волкова длилась дольше всех. По завершении он встал, аккуратно снял датчики.

— Надеюсь, мой организм вас не разочаровал?

— Все в пределах нормы, Валерий Николаевич. Ждите в коридоре.

Когда дверь закрылась, я вышел из-за ширмы.

Оператор сидел над лентой Волкова, покусывая колпачок ручки.

— Ну что? — спросил я. — Врет?

Капитан развел руками.

— Сложно. Очень сложно.

Он провел пальцем по кривой.

— Смотрите. Классической реакции лжи — резкого спазма, выброса адреналина от страха разоблачения — тут нет. Он не боится.

— Но реакция есть.

— Есть. На слова «Запад», «деньги», «контакты». Но это... — оператор замялся. — Это эмоциональный отклик. Понимаете? Как если бы я спросил голодного про еду. Или влюбленного про женщину.

— То есть?

— Когда мы говорим про Запад, у него меняется фон. Учащается сердцебиение, меняется проводимость кожи. Это не страх. Это... интерес. Азарт. Или восхищение.

Оператор посмотрел на меня.

— Я не могу написать в заключении, что он шпион. Прибор не показывает обмана в фактах. Он показывает, что тема «Запада» для него сверхзначима. Эмоционально окрашена. Может, он просто хочет туда свалить? Или мечтает о джинсах? Или он там влюбился?

— Или его там завербовали, и он испытывает азарт игрока, — закончил я.

Оператор пожал плечами.

— Интерпретация — это ваше дело, товарищ оперативный сотрудник. Мое дело — графики. График говорит: клиент не врет прямо, но тема для него «горячая». А вот Нудельман ваш...

— Что Нудельман?

— Это не диаграмма, это кардиограмма зайца, за которым гонится волк. Там вообще ничего разобрать нельзя. Сплошной хаос. Я бы такому даже велосипед не доверил, не то что закрытый проект.

— Спасибо, капитан. Вы мне очень помогли.

— Чем? — удивился он. — Я же ничего конкретного не дал.

— Вы дали мне сомнение, а в нашем деле сомнение трактуется в пользу обвинения.

Я вышел в коридор. Волков стоял у окна, насвистывая какой-то джазовый мотивчик. Он выглядел победителем. Он думал, что обыграл машину.

«Ты не обыграл, Валера, — подумал я, глядя на его расслабленную спину. — Ты просто показал мне, где у тебя кнопка. Ты вибрируешь от одной мысли о Западе. И это делает тебя идеальной мишенью».

— Проверка окончена, — объявил я громко. — Все здоровы. Все допущены.

Волков обернулся и улыбнулся мне. Широко, по-американски.

— Я же говорил, Виктор Сергеевич. Мы — команда.

Я шел к выходу, сжимая в кармане бумажную ленту с «линией лжи» Волкова.

Команда.

Старик, который ворует гвозди. Истеричка-отличница. Сумасшедший пророк, генерирующий хаос. И нарцисс, влюбленный во врага.

И я. Человек, которого здесь быть не должно.

Идеальный экипаж для машины Судного дня.

В кабинете полковника Зуева окна были зашторены, несмотря на яркий полдень. Полковник сидел во главе массивного стола. По бокам — подполковник Серов и двое офицеров. Один — начальник отдела по объектам ВПК, другой — неизвестный мне, в безупречном гражданском костюме, с той неуловимой печатью «заграничности», которую всегда носили сотрудники ПГУ.

— Начинайте, — кивнул Зуев полковнику.

— По результатам испытаний прототипа ОГАС на базе завода «Салют»…

Полковник открыл папку.

— Программа была запущена в тестовом режиме на контуре энергоснабжения сборочных цехов. Результаты... уникальные. Система сама перераспределила пиковые нагрузки. Мы сэкономили 18% электроэнергии за сутки, не снижая темпов производства.

— Сбои? — коротко спросил Зуев.

— Ни единого. Программа видит «узкие места» в сети раньше, чем срабатывают предохранители. Группа разработчиков справилась с задачей блестяще. На объекте им останется только адаптировать ПО под масштаб реактора. Основное ядро работает как часы.

Зуев удовлетворенно кивнул и повернулся к человеку в гражданском.

— Что у нас по внешнему контуру?

Представитель ПГУ заговорил тихо, но весомо:

— Нашему источнику за океаном поставлена задача. Американцы готовят обновление для своей системы SCADA. Там есть модули, которых нам пока не хватает для полной автоматизации.

Он посмотрел на часы, словно сверяя время с Нью-Йорком.

— «Посылка» будет у нас через 14–30 дней. Маршрут через Вену уже отработан.

— Добро, — Зуев постучал пальцами по столу. — Этого времени достаточно, чтобы внедрить основную оболочку. А когда придет «обновление» — наши ребята накатают его уже на работающий реактор.

Теперь настала очередь Серова.

— Юрий Петрович, готовность объекта?

— Свердловск-46 докладывает: Блок БН-800 готов к физическому пуску. Главный инженер провел все необходимые работы. Тестирование систем защиты завершено. Реактор «вылизан», ждет только нашу команду и ваше программное обеспечение.

Серов продолжил после паузы.

— Сначала запускаем реактор на минимальную мощность, затем внедряем ОГАС.

Зуев добавил:

— План утвержден. Операция согласована на самом верху, лично товарищем Андроповым.

В кабинете повисла тишина. Одно только имя Андропова придавало совещанию статус государственной тайны высшего уровня. Ставки были слишком высоки.

— Ланцев, — Зуев посмотрел на меня тяжелым взглядом. — Что по людям?

— Докладываю о результатах проверки группы внедрения. Проведены оперативные мероприятия, включая опрос с использованием полиграфа.

Я сделал паузу, вспоминая графики Волкова.

— Прямых угроз безопасности не выявлено. Связей с иностранными спецслужбами не обнаружено. Группа к выполнению задачи готова.

Я встретился глазами с Зуевым и добавил:

— Однако отдельные сотрудники, в частности ведущий архитектор Волков, имеют психологические особенности, требующие контроля. Беру этот вопрос на личное сопровождение.

Зуев едва заметно кивнул. Он понял. Я не стал топить Волкова, но и не дал гарантию. Я взял риск на себя.

Полковник медленно поднялся. Мы все встали следом. Зуев подошел к карте и широким жестом обвел Уральский регион.

— Посмотрите сюда, товарищи. Здесь — стальное сердце Родины. Уралвагонзавод, Челябинский тракторный, Магнитка. Сотни предприятий оборонки и металлургии.

Голос Зуева стал жестким, пропитанным фанатичной государственной убежденностью.

— Сейчас мы работаем вслепую. Приписки, воровство, неэффективность. Центр не видит реальной картины.

Он повернулся к нам.

— Запуск БН-800 и грамотное распределение энергии через ОГАС позволят перейти стране на новый этап эволюции. Это не просто лампочка Ильича. Это цифровой контроль.

Зуев сжал кулак.

— КГБ будет иметь полную картину работы ОПК. Мы будем видеть каждый киловатт, потраченный на каждом станке. Мы будем докладывать Политбюро о всех недостатках работы предприятий на Урале в режиме реального времени.

Это была мечта о кибернетическом социализме. О системе, где порядок гарантирован не только страхом, но и математикой.

Зуев верил в это. И я, глядя на него, тоже хотел верить.

— Всё, — полковник вернулся к столу. — Время разговоров закончилось.

Он посмотрел на меня.

— Готовьтесь к командировке. Спецборт с Чкаловского. Вылет завтра утром.

Вечер перед отлетом в квартире на Проспекте Мира был наполнен тишиной. Но не той, что давит на уши, а той, что звенит натянутой струной. На широкой двуспальной кровати лежал раскрытый чемодан. Он походил на пасть зверя, которого нужно накормить, чтобы он позволил мне уйти.

Лена колдовала. Иначе я не мог назвать то, что она делала. Это были не просто сборы. Это был ритуал. Древняя женская магия, которой не учат в разведшколах, но которой владеет каждая жена офицера на генетическом уровне.

Она укладывала вещи слоями, плотно, без единого зазора.

— Свитер, — она разгладила шерстяную ткань ладонями, словно передавая ей свое тепло. — Там ветра с озера, Витя. Продувает до костей.

— Лен, — я попытался возразить, стоя в дверном проеме. — Я еду в город, а не в тайгу. Там гостиница, отопление.

Она не слушала. Поверх свитера легла стопка накрахмаленных рубашек. Белых, хрустящих. Каждая пуговица проверена, каждая складка отпарена.

Затем — шерстяные носки. Колючие, грубые, связанные еще ее мамой.

— Носки на ночь. Пол в гостиницах холодный.

Я подошел и положил руку ей на плечо, останавливая ее движения.

— Лена, перестань. У Заварзина склады ломятся. Если мне что-то понадобится, Воронин достанет хоть черта лысого, хоть тулуп из овчины. У них там полное обеспечение.

Она подняла на меня глаза. В них стояли слезы, но она не дала им пролиться.

— У Заварзина — казенное, — тихо, но твердо сказала она. — А это — домашнее. Казенное греет тело, Витя. А домашнее греет душу.

Она убрала мою руку и продолжила.

В боковой карман легла аптечка.

— Аспирин, анальгин, стрептоцид. Вот здесь — «Звездочка», если нос заложит. А тут, в марле — горчичники.

— Горчичники? — я усмехнулся. — Лен, я сотрудник КГБ, а не школьник.

— Ты мужчина, а мужчины болеют как дети.

Она аккуратно завернула банку малинового варенья в свежий номер «Известий» и плотно устроила ее между рубашками.

— Это от простуды. И... просто к чаю.

Я смотрел на нее и понимал: она знает, что делает. Она сама жила в этом ЗАТО, прекрасно помнит, что там есть и спецраспределители, и аптеки. Но каждый предмет, который она клала в чемодан, был оберегом. Она собирала меня спокойно, методично, укладывая в этот кожаный ящик свой невидимый барьер между мной и уральским холодом.

Щелкнули замки чемодана.

Лена села на край кровати, сложив руки на коленях. Плечи ее дрогнули.

— Я приеду, — вдруг сказала она, глядя в пол.

— Что?

— В мае. Я возьму отпуск. Поеду к маме. Она давно зовет, жалуется на давление.

Лена подняла голову, и я увидел в ее глазах надежду.

— У меня пропуск в ЗАТО действителен. Я приеду, Витя. Проведаю тебя.

— Конечно, — я сел рядом, обнял ее. — Конечно, приезжай. Я буду ждать, — сказал я.

Она повернулась ко мне и уткнулась лицом в мою шею.

— Ты пахнешь табаком и дорогой, — прошептала она. — Ненавижу этот запах.

Ее руки скользнули под мою рубашку, пальцы были горячими, требовательными.

— Лен...

— Молчи.

Она поцеловала меня. Жадным, отчаянным поцелуем, в котором было больше страха потери, чем страсти. В эту ночь мы любили друг друга глухо и молча. Без лишних слов и обещаний. Так прощаются перед долгой командировкой, из которой можно вернуться совсем другим человеком.

Лена пыталась запомнить меня каждой клеткой своего тела. А я пытался впитать ее тепло, чтобы заполнить им ту пустоту, которая ждала меня на Урале.

Утро наступило предательски быстро. Серое, московское, дождливое. Будильник я выключил за секунду до звонка. Лена спала, раскинув волосы по подушке. Лицо ее во сне было спокойным, почти детским. На щеке остался след от складки наволочки.

Я не стал ее будить. Прощания на пороге — это плохая примета. Да и не выдержал бы я ее взгляда сейчас.

Быстро оделся. Взял чемодан. Он тяжело оттянул руку — надежный, плотно упакованный домашний тыл.

Я посмотрел на спящую Лену.

— До встречи, — прошептал я одними губами.

Вышел в прихожую. Щелкнул замком, стараясь сделать это бесшумно. Ключ привычно лег в карман.

Аэродром Чкаловский встретил промозглым, липким туманом, который пах авиационным керосином и сырым бетоном. Ветер здесь гулял по-хозяйски, пробираясь под пальто и заставляя ежиться даже привычных ко всему техников.

05:50.

Серый борт Ан-24 с красной звездой на хвосте готовился к вылету. Огромные лопасти винтов пока стояли неподвижно — посадка у этих машин идет через хвост, и если бы движки уже работали, нас бы просто сдуло воздушным потоком в туман. Зато рядом надсадно ревел армейский ЗИЛ-131 с тепловой пушкой. От его кузова к мотогондоле тянулся толстый брезентовый рукав, накачивая замерзшее железо горячим воздухом перед запуском.

Мы стояли у откинутого трапа.

Борис Ефимович Коган, в добротном пальто с каракулевым воротником, держал в руках потертый саквояж и смотрел на самолет с философским спокойствием.

Анна Берг дрожала — то ли от утреннего холода, то ли от нервного напряжения, прижимая к груди папку с документами так, словно это был парашют.

Волков стоял чуть в стороне. Он курил, картинно отставив руку, и на его лице блуждала та самая, невыносимая полуулыбка. Ему нравилась эта сцена. Романтика тайных операций, спецборт, туман... Для него это было кино.

— Где он?! — Подполковник Серов был багровым от ярости. Он сжал перчатки в кулаке так, что кожа заскрипела. — Где этот чертов математик?!

— Машина вернулась пустой, — доложил сопровождающий лейтенант, боясь поднять глаза. — В квартире на Ленинском только мать. Сказала, что он ушел еще в половине пятого пешком к Вычислительному центру. Якобы там его должна была забрать служебная машина до аэропорта.

Повисла тяжелая пауза. В терминологии Комитета это называлось сухо: «Утеря секретоносителя первой категории». На практике это означало катастрофу. Человек, знающий слишком много, исчез за час до вылета.

— Сбежал? — Серов повернулся ко мне. В его глазах читался ужас. — Витя, если он ушел в посольство... Или если его перехватили... Нас расстреляют еще до обеда.

— Он не шпион, Юрий Петрович, — ответил я, стараясь сохранять голос ровным, хотя внутри все оборвалось. — Я видел его на полиграфе. Там не было измены. Там была паника.

— Паника? — фыркнул Волков, выпуская струю дыма. — Гении — народ капризный. Может, Илья Исаакович просто испугался летать? Или решил, что уравнение не сходится, и ушел в запой?

Я прожег его взглядом. Волков осекся и отвернулся.

К нам подошел командир экипажа.

— Товарищ подполковник, «окно» закрывается через десять минут. Диспетчер не будет держать полосу. Либо летим, либо отмена.

Серов посмотрел на меня. На его лице была написана мука выбора. Отменить вылет — значит сорвать график.

Решение пришло мгновенно. Холодный тактический расчет.

— Вы летите, — сказал я.

— Что? — Серов замер.

— Вы летите с базовой группой, Юрий Петрович. Начинайте развертывание без меня.

— А ты?

— Я остаюсь.

Я посмотрел в сторону Москвы, скрытой туманом.

— Я знаю, где его искать. Это не предательство, это срыв. У него тот самый «интеграл по контуру» в голове замкнуло. Я найду математика и доставлю его следующим спецрейсом.

Серов колебался секунду. Потом кивнул.

— Добро.

— По коням! — скомандовал Серов.

Коган и Берг потянулись к трапу. Волков бросил окурок под каблук, растер его и легко взбежал по ступенькам.

Серов задержался на секунду. Протянул мне руку.

— Удачи. Ждем тебя с «Биномом».

Люк захлопнулся с тяжелым металлическим звуком, отрезая их от меня. Турбины взвыли, переходя на высокий, режущий свист. Самолет дрогнул, покатился по рулежке и, набрав скорость, оторвался от бетона, растворяясь в низком сером небе.

Я остался на огромном пустом поле. Ветер рвал полы плаща, бросал в лицо ледяную крошку. Подошел к черной служебной «Волге», которая еще не успела уехать. Водитель-чекист уже забрасывал мой чемодан, так и не доехавший до трапа, обратно в багажник.

Он удивленно посмотрел на меня.

— Куда теперь? Домой?

Я сел в машину, хлопнув дверью.

— На Ленинский проспект, к его матери, — бросил я водителю. — У нас потерялся человек.

Черная «Волга» летела по шоссе, разбрызгивая лужи. Дворники метались по лобовому стеклу, пытаясь стереть серую морось, которая накрыла Москву плотным, душным колпаком.

Я сидел на заднем сиденье, сжимая в кармане мягкую пачку «Родопи» так, что тонкая бумага смялась, а внутри ломались сигареты. Внутри меня боролись два чувства: холодная профессиональная ярость и... облегчение. Да, именно облегчение. Потому что исчезновение Ильи Нудельмана укладывалось в ту картину мира, которую я сам себе нарисовал.

Гений с нервной системой моллюска. Человек, который видит красоту в дифференциальных уравнениях, но падает в обморок от грубого окрика. Я пережал его. Полиграф, давление, угроза отправить в закрытый город, где на каждом углу часовой с автоматом... Его тонкая душевная организация дала трещину.

Нудельман не предатель. Предательство требует воли, характера, злого умысла. А здесь — банальная паника. Истерика.

«Городской сумасшедший, — думал я, глядя на проплывающие мимо серые коробки хрущевок. — Спрятался. Забился в щель, как таракан, когда на кухне включают свет. Сейчас сидит где-нибудь, трясется и жалеет себя».

Москва просыпалась. Город жил своей тяжелой, инерционной жизнью. У метро толпились люди в темных пальто, очереди к газетным киоскам выстраивались за свежей «Правдой». Поливомоечные машины, похожие на оранжевых жуков, медленно ползли вдоль бордюров.

Глядя на этот мирный муравейник, я чувствовал себя чужим. Они едут на работу, будут пить чай, обсуждать хоккей. А у меня в голове тикает таймер.

Дом на Ленинском проспекте был из тех монументальных сталинок, что строились на века для советской профессуры. Высокие потолки, массивные дубовые двери, просторные парадные с широкими лестничными пролетами. Подъезд пах мастикой, старыми книгами и тем непередаваемым ароматом основательного, академического покоя, который был свойственен этому району.

Я поднялся на третий этаж. Лифт, затянутый в сетку рабицу, гудел где-то наверху, поэтому я взбежал пешком, перепрыгивая через ступеньку.

Квартира 14. Обитая дерматином дверь, медная табличка, на которой время почти стерло фамилию профессора — отца Нудельмана.

Я нажал на кнопку звонка.

Тишина. Нажал еще раз — длинно, настойчиво.

За дверью послышалось шарканье шлепанцев, потом лязг отодвигаемой задвижки и, наконец, щелчок замка. Дверь приоткрылась ровно на длину дверной цепочки.

В щели показалось лицо пожилой женщины.

Эсфирь Львовна. Я помнил ее по личному делу. Бывший библиотекарь Ленинки, вдова профессора, характер нордический, власть в доме — абсолютная.

— Молодой человек, вы сошли с ума? — ее голос был тихим, но в нем звенела сталь. — Вы видели время? Семь утра! Порядочные люди в это время только чайник ставят. Что вы трезвоните, как пожарные?

Она смотрела на меня не со страхом, а с негодованием королевы, к которой ворвался лакей без доклада.

— Комитет Государственной Безопасности, — тихо представился я, доставая удостоверение и раскрывая его перед ее носом. — Откройте, пожалуйста. Это срочно.

Цепочка звякнула. Дверь распахнулась.

Передо мной стояла невысокая, полная женщина лет шестидесяти пяти. Она была в стеганом домашнем халате, но — и это меня поразило — ее седые волосы были безупречно уложены в сложную прическу, а на лице не было ни следа сна. Казалось, она всегда готова к приему гостей.

— КГБ? — переспросила она, и в ее голосе вместо испуга прозвучало искреннее удивление, смешанное с раздражением.

— Разрешите войти, — я мягко отодвинул ее плечом, входя в полутемную прихожую, заставленную вешалками с одеждой. — Илья Исаакович не прибыл к месту сбора.

— Как не прибыл? — она всплеснула руками, и этот жест был настолько театральным и естественным одновременно, что я сразу поверил: она не знает. — Он вышел отсюда в четыре тридцать! Сказал, что пойдет пешком до Вычислительного центра, а оттуда его заберет ваша служебная машина прямо в аэропорт. Я еще ругалась: почему машина не к подъезду, с таким-то тяжелым чемоданом! Он что, опоздал? Ох, я так и знала!

— Видимо, перепутал время, — соврал я, осматриваясь. — Мне нужно осмотреть его комнату. Возможно, он оставил записку или... вернулся за чем-то.

— Проходите, только не топчите, я вчера паркет натирала, — Эсфирь Львовна пропустила меня, но тут же засеменила следом, как конвоир. — Ох, горе мне с ним... В быту — ребенок ребенком. Вы знаете, что он без меня не может решить, какую рубашку надеть? Вчера весь вечер метался по квартире, бледный, руки трясутся, пузырек с валерьянкой выпил!

Я вошел в комнату Нудельмана. Это было логово интеллектуала-отшельника. Кабинет, спальня и библиотека в одном флаконе.

Стеллажи, забитые книгами, упирались в высокий потолок. Тома Ландау и Лифшица соседствовали с англоязычными журналами Physical Review и Science. На полу возвышались шаткие стопки папок с завязками.

Стол у окна был завален бумагами так, что дерево столешницы не просматривалось. Чертежи, распечатки с ЭВМ, листы, исписанные мелким бисерным почерком. Среди этого бумажного моря стояла чашка с недопитым чаем, в котором плавал окурок, и тарелка с засохшей коркой хлеба.

— Здесь всегда так? — спросил я, кивнув на стол.

— Это творческий процесс, — с гордостью и вздохом ответила Эсфирь Львовна. — Я туда не лезу. Один раз убрала бумаги, так он неделю со мной не разговаривал. Сказал, что я нарушила энтропию его мысли.

Я начал методичный осмотр. Искал следы панического бегства. Или, наоборот, следы подготовки к чему-то большему.

Подошел к столу, быстро, не нарушая «энтропию», перебрал верхние листы — формулы, графики, ничего личного. Заглянул в корзину для бумаг под столом — пусто.

Шкаф.

Дверцы скрипнули. На полках зияли пустоты.

— Он вещи собирал? — спросил я, не оборачиваясь.

— А как же! — голос матери звучал уверенно. — Я лично контролировала. Чемодан кожаный, большой, дедушкин еще, трофейный. Свитер шерстяной — две штуки. Белье теплое, с начесом. Вы же его на Урал везете, в закрытый город! Там климат, говорят, жуткий. Ветра, морозы. У Илюши бронхи слабые с детства, ему нельзя переохлаждаться.

Я выдвинул ящики стола. Пусто. Никаких личных документов.

— Паспорт он взял? — спросил я.

— Конечно... — она запнулась на секунду, — и все документы, что требовались. Он десять раз проверял карманы. «Мама, я ничего не забыл? Мама, где пропуск?». Нервничал страшно.

Все складывалось в единую картину. И картина эта была для меня утешительной.

Нудельман не сбежал за границу. Он готовился к командировке. Честно, старательно, под маминым присмотром собирал теплые кальсоны и носки. Он собирался ехать. Но в последний момент, пока тащил чемодан по темным утренним улицам к ВЦ, его накрыло. Страх перед неизвестностью, перед ответственностью, перед людьми в погонах. Психика не выдержала. И он, вместо того чтобы послушно ждать машину на точке сбора, просто развернулся и ушел в темноту.

Психика не выдержала. Где он мог спрятаться?

Дома найдут. Значит, к друзьям. Или на дачу. Отсидеться, выпить, успокоиться.

— Эсфирь Львовна, — я обернулся к ней, стараясь говорить мягко. — У вас дача есть?

— Есть, в Кратово. Старый дом, еще от мужа остался. Но там сейчас холодно, печку надо топить полдня. Зачем ему туда? Он же мерзляк!

— А родственники в Москве? Друзья, у которых он мог бы... переждать, если перепутал рейсы?

Она задумалась, приложив палец к губам.

— Ну... есть тетя Белла на Речном вокзале. Она его любит, пирожками кормит. Есть Аркадий Семенович, его научный руководитель, они иногда в шахматы играют до ночи. Есть еще какая-то аспирантка, Верочка... но я ее не одобряю, ветреная девица.

Я достал блокнот.

— Диктуйте адреса. Всех. И телефоны.

Эсфирь Львовна диктовала, а я записывал, чувствуя, как внутри нарастает уверенность.

Я найду его. Он сейчас сидит на кухне у тети Беллы или у этой Верочки, пьет чай, жалуется на жестокий мир и боится позвонить маме.

— Вы его не наказывайте строго, — вдруг тихо сказала она, когда я захлопнул блокнот. — Он хороший мальчик. Просто... не для вашей работы. Ему бы преподавать, книжки писать. А вы его в какой-то бункер тащите.

В ее глазах впервые промелькнула тревога. Не за то, где он, а за то, что мы с ним сделаем, когда найдем.

— Никто его не накажет, — пообещал я. — Найдем, успокоим, отправим работать. Наука требует жертв, Эсфирь Львовна.

Я направился к выходу.

— Вы только проследите, чтобы он поел! — крикнула она мне в спину уже в дверях. — У него гастрит, ему нельзя всухомятку! И шарф! Пусть не снимает шарф!

Я сбежал по лестнице, вышел в сырой, холодный двор.

Водитель «Волги» курил у машины, ежась от ветра.

— Куда теперь?

Я посмотрел на список адресов. Речной вокзал, Университетский проспект, Кратово...

— На Речной, — бросил я, садясь в машину. — А потом по списку. И гони. У нас мало времени.

Москва не хотела отдавать свои тайны. Она прятала их в бесконечных лабиринтах переулков, за тяжелыми дубовыми дверями, в коммунальных коридорах, пахнущих жареной рыбой. Я методично отрабатывал адреса, но след петлял, дробился и каждый раз уходил в пустоту.

Первой в моем списке была тетя Белла с Речного вокзала. Типовая панельная девятиэтажка, продуваемая ветрами с канала имени Москвы. Дверь, обитая дерматином с вылезшей ватой.

Белла Моисеевна оказалась маленькой, сухонькой старушкой с испуганными глазами за толстыми линзами очков. Когда я показал удостоверение, она схватилась за сердце, но не упала — привычка бояться людей в форме у этого поколения была в крови, как и умение выживать.

— Илюша? — переспросила она, комкая в руках кухонное полотенце. — Нет, что вы! Он не был у меня уже месяц. Он же занят, он большой ученый...

Она затащила меня на кухню, где пахло лекарствами и крепким куриным бульоном. Пыталась накормить, суетливо двигала тарелки.

— Может быть, он заболел? — спрашивала она, заглядывая мне в глаза. — У него желудок слабый. Если вы его найдете, скажите, чтобы он заехал. Я ему шейку нафаршировала...

Я смотрел на нее и понимал: здесь пусто. Она не играет. Она действительно не знает, где ее племянник, и этот страх за него — настоящий, живой. Нудельман не стал бы прятаться здесь. Он знал, что к тете Белле придут. Он пожалел ее нервы. Или просто вычеркнул из уравнения как лишнюю переменную.

Следующий адрес. Университетский проспект.

Аспирантка Вера. Здесь атмосфера была другой. Прокуренная комната в общежитии, плакаты с рок-группами на стенах, запах дешевого кофе и дорогих духов «Climat» (откуда у аспирантки?).

Вера встретила меня в халатике, с сигаретой в тонких пальцах. На новость об исчезновении научного руководителя отреагировала с циничным равнодушием.

— Илья Исаакович? Сбежал? — она выпустила струйку дыма в потолок. — Давно пора. Он же чокнутый.

— В каком смысле?

— В прямом. Он женат на своей математике. Для него люди — это функции. Если они полезны — он их интегрирует, если нет — выносит за скобки. Я его неделю не видела. Мы с ним... разошлись во взглядах на мою диссертацию.

Она лгала насчет равнодушия — глаза ее бегали, — но насчет местонахождения говорила правду. Нудельмана здесь не было. Для него она была пройденным этапом.

Третий адрес. Академические дачи в Мозжинке. Аркадий Семенович, старый профессор, научный наставник Нудельмана. Я нашел его в саду, закутанного в плед, сидящего перед шахматной доской. Он играл сам с собой.

— Илюша... — прошамкал старик, передвигая белого коня. — Да, звонил. Вчера. Или позавчера? Время так быстро летит...

— Что он говорил? — я наклонился к нему, чувствуя запах старости и валокордина.

— Спрашивал про теорему Гёделя о неполноте. Говорил, что нашел противоречие в системе. Странный был. Голос дрожал. Я ему говорю: «Илья, математика не терпит суеты». А он: «Аркадий Семенович, иногда, чтобы решить задачу, нужно выйти за пределы системы». И повесил трубку.

— Откуда он звонил?

— Откуда? Из автомата, наверное. Был шум улицы.

Тупик. Я вышел за калитку дачи, сел в машину и глухо захлопнул дверь, отрезая шум ветра.

Водитель выжидательно покосился на меня в зеркало.

— На Лубянку?

— Нет, — я посмотрел на часы. Половина третьего. Время утекало как песок. — На улицу Вавилова. Вычислительный Центр Академии Наук.

Если Нудельман не у людей, значит, он у машин. Это была его единственная настоящая страсть.

Здание ВЦ АН СССР. В разгар рабочего дня коридоры были пустынны — все научные сотрудники сидели по лабораториям. Но тишина эта была обманчивой. Здание гудело. Глухо, утробно вибрировали системы охлаждения гигантских ЭВМ БЭСМ-6, спрятанных в машинных залах.

На проходной сонный вахтер долго изучал мое удостоверение, сверяя фотографию с оригиналом, потом неохотно выдал ключ от 304-го кабинета.

Я поднялся на третий этаж. Длинный коридор, застеленный красной ковровой дорожкой, был пуст. Лампы дневного света мигали, создавая эффект стробоскопа.

Кабинет 304. Я повернул ключ. Замок щелкнул мягко, смазанно. Дверь открылась.

Я прошел в центр помещения. Ощущение присутствия хозяина было физическим. Казалось, он вышел минуту назад. На спинке стула висел забытый серый пиджак. В пепельнице дымился окурок (нет, показалось — просто запах был въевшимся).

Начал осмотр. Быстро, профессионально, не тратя времени на сантименты. Ящики стола. Черновики, отчеты, графики загрузки процессора. Ничего личного.

Мусорная корзина. Я перевернул ее на пол. Обрывки бумаги, скомканные салфетки, пустые пачки из-под сигарет. Я разгладил один из комков. Обрывок формулы. И слово, написанное жирно, с нажимом: «Ошибка!». И три восклицательных знака.

Я вернулся к столу. Мой взгляд скользнул по клавиатуре терминала.

Под ней, уголком наружу, белел край конверта. Вытянул его. Обычный почтовый конверт, без марок. На лицевой стороне, знакомым бисерным почерком, было выведено:

«Виктору Сергеевичу».

Внутри всё подобралось. Охотничий инстинкт сделал стойку.

Он знал. Он знал, что я приду. Он оставил это послание именно мне.

Я вскрыл конверт. Внутри лежал тетрадный лист в клетку, исписанный убористым, скачущим почерком. Местами чернила были размазаны, словно рука писавшего дрожала или потела.

«Виктор Сергеевич!

Простите меня. Я знаю, как это выглядит.

Дезертирство. Предательство. Трусость. Называйте как хотите. Но я не могу лететь. Я физически не могу сесть в этот самолет и отправиться на закрытый объект.

Вы считаете меня сумасшедшим? Возможно. Но именно сумасшедшие видят то, что скрыто от нормальных людей.

Я не просто испугался полиграфа. Я испугался того, что я увидел в коде. Точнее, того, чего я там НЕ увидел, но что должно было быть.

Присмотритесь к Волкову. Умоляю вас, включите свою интуицию. Он не тот, за кого себя выдает. Он приведет нас к непоправимым последствиям.

Я не герой. Я математик. Я не хочу быть рядом с этой трагедией.

Поэтому я исчезаю. Не ищите меня. Это невозможно. Я умею решать задачи топологии, я найду нору, в которую не заглянет даже КГБ. Я уезжаю. Там нет реакторов и нет интриг спецслужб. Я буду доказывать теоремы. Я хочу заниматься чистой наукой, а не участвовать в вашей Холодной войне.

Остановите Волкова. Пока не поздно.

И простите меня.

И.Н.»

Я опустил письмо.

В кабинете стояла звенящая тишина. Всё сходилось. Детали мозаики идеально легли на свои места.

Моя интуиция не подвела меня. Волков. Этот лощеный пижон, у которого полиграф скакал на вопросах о Западе.

Нудельман не предатель. Он — жертва. Он свидетель, который испугался собственной тени и масштаба заговора. Он увидел диверсию, запаниковал и сбежал, чтобы не стать соучастником.

Его письмо — это не алиби. Это донос. Крик о помощи.

Я почувствовал странное, горькое облегчение. Враг определен. И враг не этот несчастный ученый, который сейчас трясется в электричке по дороге в какую-нибудь Тьмутаракань. Враг летит в спецборте, курит «Мальборо» и улыбается Серову.

«Волков», — подумал я, сжимая письмо в кулак.

Я хотел уже выйти из кабинета, но мой взгляд зацепился за одну деталь.

Стена слева от стола. Там висела большая грифельная доска. Черная, покрытая серым налетом меловой пыли. Она была чисто вымыта. Влажная тряпка оставила на ней характерные разводы.

Но память — штука коварная. Она вдруг выбросила на поверхность кадр из прошлого. Нудельман стоял у этой доски. Он писал что-то быстро, яростно. Формулы, стрелки, фамилии. Увидев меня, он дернулся, закрыл доску спиной. А потом все быстро стер.

Я подошел к доске вплотную. Под определенным углом, в косых лучах низкого послеобеденного солнца, пробивавшегося сквозь жалюзи, на черной поверхности проступали призраки букв. Мел не исчезает бесследно. Он въедается в микротрещины.

Прищурился. Что там было? Схема? Список?

Различались фрагменты: "...группа...", "...внедр...", и что-то похожее на "...Лан...". А ниже — цифры. Или даты?

Внезапно уверенность в том, что все просто, пошатнулась. Если он сбежал в глушь доказывать теорему Ферма, зачем он стер расчеты по группе внедрения? Зачем уничтожил информацию, которая могла бы подтвердить его слова против Волкова?

Письмо говорило одно, а стертая доска — другое.

Письмо было криком души, а доска выглядела как зачистка следов.

Что если письмо — это дезинформация?

Я замер.

Мне нужны факты.

Я сел за стол, придвинул к себе аппарат городского телефона и крутнул диск, набирая прямой номер дежурного по Управлению.

— Дежурный? — мой голос звучал сухо, как треск статики. — Это Ланцев. Срочно направьте в 304-й кабинет ВЦ Академии Наук эксперта-криминалиста из технического отдела. С полным набором.

— Что случилось? Взлом?

— Нет. Мне нужно восстановить угасший текст на грифельной доске.

Я посмотрел на черную доску, хранящую молчание.

— Нам нужно прочитать то, что гражданин Нудельман так старательно пытался забыть.

Положил трубку. Письмо я убрал во внутренний карман.

Кабинет полковника Зуева на третьем этаже Лубянки всегда действовал на входящих одинаково: он давил. Давил высокими потолками, массивными дубовыми панелями, тяжелыми портьерами, которые, казалось, глушили не только звуки улицы, но и мысли.

Я вошел без стука — секретарь кивнул мне еще в приемной, но глаза у него были такие, будто он провожал меня на эшафот.

Зуев не сидел за столом. Он стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на площадь Дзержинского. Его широкая, обтянутая рубашкой спина выражала крайнюю степень напряжения.

— Товарищ полковник, — начал я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Докладываю. «Бином» к месту сбора не прибыл.

Зуев не обернулся.

— Продолжай, — его голос был сухим, как шелест бумаги.

— Проведены первичные оперативно-розыскные мероприятия. Квартира осмотрена. Родственники и связи опрошены. Следов насильственного захвата не обнаружено.

Я сделал паузу, набирая воздух для главного маневра.

— Есть все основания полагать, что имеет место банальный нервный срыв. Гражданин испугался предстоящей командировки, режима секретности и ответственности...

Я нагло врал полковнику, чувствуя, как внутренний карман пиджака жжет спрятанное письмо Нудельмана. Я не отдал его экспертам. Если я сейчас выложу этот конверт на стол — Зуев вчитается в истеричные строки о "просчитанном будущем" и неминуемой трагедии. Я слишком заигрался с математиком, направляя его цифры в нужное мне русло. В Комитете не оценят мои эксперименты с предсказаниями — за такие "игры разума" с секретоносителем первой категории можно легко лишиться погон, а то и загреметь на беседу к психиатрам. Мне нужно было спрятать концы в воду и разобраться с Волковым самому, там, на объекте.

— Я считаю...

Зуев резко развернулся.

Его лицо было серым, под глазами залегли глубокие тени. Он медленно подошел к своему Т-образному столу и, не садясь, ударил ладонью по полированной столешнице. Звук получился хлестким, как выстрел.

— Ты считаешь? — переспросил он тихо, и от этой тишины мне стало холоднее, чем от крика. — Ты считаешь, что у нас студент прогулял лекцию?

Он взял со стола папку — я узнал личное дело Нудельмана — и швырнул ее мне. Папка проскользила по сукну и замерла у самого края.

— Открой.

Я открыл страницу с закладкой.

— Читай!

— «Склонен к ипохондрии, замкнут, в стрессовых ситуациях теряет контроль над собой. Рекомендован к научной работе без доступа к гостайне», — прочитал я вслух знакомые строки.

— Дальше. Медицинское заключение.

— «Неврастения, вегетососудистая дистония, противопоказаны командировки в районы с суровым климатом».

— Дальше! — рявкнул Зуев. — Рапорт Мастрюкова!

— «Считаю нецелесообразным привлечение гр. Нудельмана И.И. к операциям особой важности ввиду его психологической неустойчивости и неблагонадежности профиля».

Зуев тяжело опустился в кресло. Он смотрел на меня, и в его взгляде не было злости. Было что-то хуже — разочарование.

— Я был против, Виктор, — сказал он. — Мастрюков костьми ложился, чтобы не давать ему допуск. Даже кураторы из Академии Наук крутили пальцем у виска.

Он посмотрел на меня пристально.

— Но кто настоял? Кто в этом кабинете битый час доказывал мне, что этот мальчик — гений, без которого проект рухнет? Кто положил на стол рапорт с фразой «Беру ответственность на себя»?

Я молчал. Крыть было нечем. Это сделал я.

Я был так уверен в своем послезнании, так опьянен первыми успехами операции, что нарушил базовые правила работы с агентурой. Я знал, что ОГАС и БН-800 — это шанс спасти страну. Я смотрел на Нудельмана не как на живого человека с расшатанной психикой, а как на функцию. Как на носитель данных, который нужно просто вставить в разъем.

Я решил, что жесткостью смогу удержать психа в узде.

Гордыня и самоуверенность — самые опасные враги чекиста.

— Товарищ полковник, — я попытался выправить ситуацию. — Да, я настоял. И я не отказываюсь. Но послушайте... Нудельман свою задачу выполнил. Код написан. Алгоритмы адаптации готовы. Он передал все материалы группе.

Я сделал шаг вперед.

— Его присутствие на Урале желательно, но не критично. Мы справимся силами группы внедрения. Нудельман просто сломался. Он не предатель. Он — балласт, который отвалился на старте. И слава Богу, что здесь, а не на объекте. Пусть сидит в своей норе. Главное — запустить реактор.

Зуев долго смотрел на меня, постукивая карандашом по столу.

Потом он покачал головой.

— Ты не слышишь меня, Ланцев. Или не хочешь слышать.

Он встал и подошел к карте СССР.

— Пропал не просто человек. Пропал секретоноситель высшей категории. Он знает все про БН-800. Он знает наши планы. Он знает про украденный у американцев софт.

Зуев повернулся ко мне.

— А ты мне рассказываешь сказки про «спрятался». Ты защищаешь его. Ты пытаешься оправдать его трусость, потому что это твоя ошибка. Ты субъективен, Виктор. У тебя замылился глаз.

— Я был у него дома. Я видел его мать. Это маменькин сынок!

— А ты уверен? — Зуев прищурился. — Или тебе просто удобно так думать? Ты сделал его своим протеже. Ты доверился ему. Почему? Не понимаю. Но вижу, что ты потерял хватку. Ты ищешь оправдания, а должен искать причины.

В кабинете повисла тяжелая тишина.

Я вспомнил письмо Нудельмана. Вспомнил стертую доску.

Зуев был прав. Я действительно хотел верить Нудельману, потому что он предупредил меня о Волкове. Я был пристрастен. Я выбрал себе «любимчика» и «злодея» еще до начала игры, и теперь подгонял факты под этот сценарий.

— Побег за кордон? — спросил Зуев, впиваясь в меня взглядом. — Ты рассматриваешь вариант измены Родине? С его мозгами и нашими секретами его любая западная резидентура с руками оторвет.

— Исключено, Николай Иванович, — уверенно парировал я. — У Нудельмана первая форма допуска. Железный занавес. Загранпаспорт ему ОВИР физически не выдаст, он во всех стоп-листах пограничного контроля. А для нелегального перехода у него просто не хватит опыта. Он комнатный ботаник.

Зуев хмуро кивнул, признавая мою правоту.

— Данные Второго главка это подтверждают. Нудельман в посольствах не появлялся, на контакты с дипломатами не выходил. Граница на замке. Но это не меняет сути, Ланцев!

Полковник вернулся в кресло. Вид у него был уставший. Он вдруг стал похож не на всесильного чекиста, а на пожилого человека, у которого болит сердце за общее дело.

— Значит так, Ланцев. Слушай приказ.

Я вытянулся в струнку.

— С розыска Нудельмана я тебя снимаю. Ты провалил этот этап. У тебя личная заинтересованность, ты будешь искать смягчающие обстоятельства, а мне нужен результат.

— Кому поручите, если не секрет? — глухо спросил я.

— Во Второй главк. Майору Денисову. Знаешь такого?

Я похолодел. Денисов был известен на Лубянке своей жесткостью и эффективностью. Он не занимался психологией, он не играл в шахматы. Он просто загонял дичь.

— У Денисова нет сантиментов, — подтвердил мои мысли Зуев. — Он найдет твоего гения, даже если тот залезет в задницу к дьяволу. И допросит как положено. Без чая с вареньем.

— А я?

— А ты летишь на Урал. Немедленно. Борт ВТА уходит с Чкаловского через два часа. Твоя задача — Свердловск-46. Ты должен обеспечить внедрение системы. Любой ценой. Если Нудельман действительно просто сбежал — черт с ним, разберемся потом. Но если он... — Зуев не договорил, но я понял. — Если информация утекла, ты должен быть готов к диверсии.

— Я понял.

— Иди. И глаз не спускай с Волкова. Раз уж твой математик выбыл, этот пижон теперь наша единственная надежда. Или главная угроза. Разберись там на месте.

Я развернулся через левое плечо и вышел из кабинета. В приемной секретарь проводил меня взглядом. Теперь в нем читалось не сочувствие, а любопытство: «Вышел живым? Надо же».

Через два часа я сидел в холодном чреве военно-транспортного Ил-76, прижавшись спиной к ящику с маркировкой «Осторожно! Электроника».

Самолет ревел, набирая высоту.

Я закрыл глаза.

Впереди был Урал.

От автора:

Здесь заканчивается бесплатная часть книги. Для меня, как для автора, ваша готовность купить книгу — это главный и самый честный показатель того, что история получается удачной и востребованной. Спасибо за поддержку!