Закрытый клуб «Прага», существующий уже более полутора веков, служит местом проведения тайнственных и запутанных игр, где участники управляют актёрами в исторических декорациях. Обстановка клубных мероприятий создаёт атмосферу скрытности и напряжения, а одним из главных правил является сохранение анонимности. На фоне этих событий разворачивается история девушки, вынужденной бороться с тяжёлым бременем семьи и прошлого. Она молчит, отстраняется от сверстников и живёт замкнутой жизнью, посвящая время только чтению книг. В такой изоляции ей приходится поддерживать связь с отцом, которого связали с особыми обстоятельствами, и выполнять странные задания — размещать на почтовой доске зашифрованные сообщения, служащие для контроля и передачи информации.
Отношения и события вокруг девушки осложняются внутренними конфликтами, невысказанными страхами и необходимостью хранить тайны, которые делают её положение особенным и редким. Возникают моменты, когда обычное течение жизни меняется кардинально — например, когда закрытая библиотека лишает её возможности найти утешение в книгах, что приводит к кризису и попытке суицида. В этой напряжённой обстановке главная героиня оказывается вовлечена в игру сложных отношений, а её постоянное молчание и отчуждённость становятся не только личной защитой, но и отражением глубокой внутренней борьбы.
Кроме того, сюжет переплетается с деятельностью тайного общества, участвующего в многоступенчатой игре, где прошлое и настоящее соединяются через символы и шифры, а роли участников пересекаются с реальными судьбами. Непрерывное ожидание и неопределённость действий отца героя, его связь с секретными операциями и требования к дочери сохранять молчание и следовать установкам создают дополнительные преграды на пути к нормальной жизни. Девушка сталкивается с дилеммой между преданностью семье и собственным внутренним миром, что накладывает отпечаток на развитие истории.
Ситуация меняется под воздействием внешних и внутренних факторов — разрушение привычного уклада, необходимость принимать сложные решения и адаптироваться к новым реалиям. Постепенно нарастающее напряжение и тайны становятся центральной темой, отражая конфликт между обязанностью хранить секреты и стремлением к свободе. История показывает сложность выбора и последствия, которые возникают при жизни под давлением прошлых обстоятельств и ожиданий. Основным вызовом становится поиск баланса между принадлежностью к тайному сообществу и желанием обрести собственное место в мире.
В книге, написанной Юлией Ефимовой, внимание уделяется подробностям жизни героини в контексте её окружения, где каждая деталь влияет на ход событий. Процесс раскрытия истории происходит через взаимодействие персонажей с неизменными элементами клуба и личными драмами, что формирует сложную сеть конфликтов и решений. Основная задача, стоящая перед героиней, заключается в сохранении своей идентичности и выживании в условиях, когда прошлое нельзя изменить, а будущее остаётся неопределённым. Таким образом, развивается повествование, в центре которого оказывается противостояние между необходимостью хранить тайны и стремлением найти собственный путь.
Пролог Гены — это лишь заряженные пистолеты, а окружающая среда — это палец на спусковом крючке. И только человек решает, на какой нажать. Фрэнсис Коллинз. Врач, генетик Дорогой читатель!
В этой книге всё, абсолютно всё — фантазия автора. И все совпадения случайны.
Мне эту историю рассказала одна статная дама в летах.
Она подсела в летнем парке на лавочку по соседству и заговорила.
Дама с придыханием поведала мне все свои тайны, страшные и не очень, а потом исчезла,словно и не было её вовсе.
Я не знаю, было ли все это или я просто задремала в тени большого клёна.
Но иногда мне все же хочется сходить на Арбат, чтоб заглянуть в заколоченные окна старой «Праги».
Почему планета все ещё вертится?
Почему солнце сегодня взошло?
И так бесстыже ныряя в зеркальце,
Солнечный зайчик влетает в окно.
Ответьте мне, почему она вертится?
Почему наступил снова день?
И птица кричит, как старая сплетница,
Найдя для слухов мишень.
Внутри даже сердце остановилось,
Мой поезд сошёл с рельс
И все, что могло плохое, случилось,
Но никто не заметил процесс.
Объясните мне, что происходит?
Ведь все замереть должно!
В ответ я слышу, как ветер выводит:
«Миру, увы, все равно!»
Исповедь дочери маньяка
Она без разрешения зашла в комнату, села на единственный свободный стул, не заваленный вещами.
Не поворачивая головы, очень долго сидела сгорбленная и смотрела на свои руки. Она молчала так долго, что, казалось, никогда уже не заговорит. Но потом она выпрямила спину и произнесла:
— Привет, — у неё был бархатный, молодой голос, совсем не подходящий её возрасту. — Поговорить надо. Мне надо, — уточнила она и вновь замолчала.
Наверное, она хотела, чтоб ей помогли, задали какие-нибудь вопросы или просто выгнали. Но ничего такого не происходило. И она продолжила:
— Я первый раз это скажу вслух и только тебе. Скорее всего и последний. Чуть позже ты поймёшь, почему. Знаешь, был такой итальянский психиатр, родоначальник антропологического направления в криминологии, Чезаре Ломброзо. В своих работах профессор делил преступников на четыре категории: убийцы, воры, насильники и жулики, и утверждал, что у каждой из них есть особенности внешности и поведения в социуме. Убийцам он приписывал холодный, часто кровавый взгляд. Крупный нос, загнутый, как у хищной птицы, чрезмерно развитые нижние челюсти и очень тонкие губы. Он говорил, что они нелюдимы, злы и часто набивают себе татуировки. Но это всё чушь. Надо сказать, современная наука спорит с ним до сих пор. Она утверждает, что это обычные люди, часто красивые внешне и даже очень обаятельные.
И ты знаешь, я соглашусь с современной наукой, они довольно красивые люди, ведь я знаю это не понаслышке, потому что я дочь «Маньяка».
За несколько месяцев до Нового года. На балконе.
Статная дама неопределимых, честно скажем, лет, которую тут все звали мадам Секретарь, подождала, пока разговоры на экранах стихнут, кашлянула и громко произнесла:
— Дамы и господа! Приветствую вас в нашем закрытом клубе «Прага», которому насчитывается уже 155 лет. Да, господа, этот год у нас юбилейный. И игра будет особенной, так как посвящена становлению нашего общества, олицетворяя все его периоды, начиная с трактира, который извозчики называли «Брага», где прошли первые игры, и заканчивая нашими днями.
Прямоугольники телеэкранов, перед которыми стояла мадам Секретарь, выглядели как анонс детского мультфильма, потому что на каждом из них были люди в масках разных цветов. Она занимала большую половину лица, оставляя на виду только подбородок. Маски были сделаны по типу венецианской бауты, которая немного расширялась книзу и выпячивалась вперёд, тем самым решая два жизненно важных вопроса носителя: человек в ней мог есть и оставаться инкогнито. Даже разговаривая, он не боялся выдать себя, потому что строение маски меняло тембр голоса. Конечно, узнать, мужской или женский это голос, было можно, но вот опознать его — навряд ли. Маски — это был, наверное, единственный атрибут, который существовал с первого дня создания тайного общества «Прага» 155 лет назад. Всё остальное модернизировалось, каждый раз идя в ногу со временем.
— Ну и кто же тот счастливчик, что будет банковать на юбилейной игре? — спросила Белая. — Несправедливость, но мне так давно не выпадало это счастье.
— В этом году у нас будет банковать госпожа Чёрная, — объявила мадам Секретарь, и вздох разочарования пронёсся по квадратам экранов. — Так выпал жребий. Будьте вежливы, господа, и уважайте наши правила. Никто не может спорить с его величеством случаем и установленными.
— Но ведь госпожа Чёрная у нас новичок, — возразил Синий. Если голос не врал, ему было лет пятьдесят. Эдакий мужчина в самом рассвете лет. Говорил он громко, выразительно, иногда жестикулируя. — Да к тому же она женщина. Нельзя юбилейную игру поручать новичку. Это как минимум непрактично, а как максимум глупо. Пусть сыграет в этом году, научится, а там...
— Сначала мне хочется сделать вам замечание: у нас нет деления на женщин и мужчин. Вы все здесь — Маски. Так же, вы все это знаете. Но я всё же напомню, что членство может передаваться исключительно близким родственникам: супругам, детям. Хотя и это не всё. После получения права на билет кандидат проходит много степеней проверки. И с той минуты, как был выдан билет, госпожа Чёрная имеет такие же права, как и остальные члены закрытого клуба «Прага», — сказала мадам Секретарь твёрдо. Она единственная здесь была без маски, но что-то подсказывало, что седина в волосах и ярко выраженные морщины — это всё бутафория. — Кодекс нашего клуба неизменен вот уже 155 лет.
— О чём мы спорим? — вступил в дискуссию господин Серый. Судя по руке, в которой он держал курительную трубку, хриплому голосу и седине перьями, торчащей вокруг маски, ему уже давно перевалило за семьдесят. — Ей помогут устроители. Со жребием спорить нельзя. Мне кажется, мы просто теряем время в пустой дискуссии.
— Спасибо, — поблагодарила его за поддержку мадам Секретарь и продолжила: — Итак, на юбилейной 155-й игре банковать будет госпожа Чёрная.
— Чувствую, будет скучно, — фыркнула Белая. К своей маске, которая, как и у всех остальных, спускалась только до рта, немного прикрывая верхнюю губу, она приделала белую сеточку в стразах, закрывая остальную часть лица и даже шею. Тем самым очень выделялась от остальных грубых, половинчатых масок других игроков.
— Мы год ждали игру, чтоб её делал новичок! — обиженно рыкнул Фиолетовый, поправив свою маску. Она у него почему-то постоянно норовила сползти. Было непонятно, то ли маска была бракованной, то ли лицо имело нестандартное сложение, но она упорно не хотела сидеть ровно. — Я разочарован. Вообще-то цель данного общества — развлекать, а вы, что делаете вы?
— Если всё так, я, возможно, и вовсе пропущу эту годовщину, — отрезал Красный, судя по голосу и фигуре довольно молодой человек, не старше тридцати лет. Он постоянно крутил в руках фишку. – У меня, между прочим, есть планы и повеселее на Новый год.
Остальные члены клуба менее громко, но тоже поддержали своих друзей, замотав своими разноцветными масками в знак несогласия.
— Постойте, господа, — примирительно сказала Чёрная, подняв руку с огромным красным перстнем. Рука многое сказала о новенькой, как минимум то, что ей было далеко за семьдесят. — Выслушайте вначале, мадам Секретарь, возможно, вам понравится то, что я придумала.
После того как правила юбилейной игры были оглашены, в зале наступила тишина. Все находились в ступоре от предложений, что принесла новенькая. Она сейчас казалась остальным отбитой на всю голову, и правила игры даже немного пугали членов закрытого клуба, но одновременно и притягивали разбалованных жизнью людей, которые уже и не знали, как ещё пощекотать себе нервы. Устроители, конечно, долго проверяли и её финансовое состояние, оно имело первостепенное значение, и адекватность наследницы в довольно узком, нужном для клуба понятии, но, как говорится в одной русской пословице: «от Запада до Востока, нет людей без порока», и потому поручиться за её полную адекватность никто не мог.
Банкующий имел свои обязанности и привилегии. Он оплачивал проведение игры, и от того, как много он мог позволить себе потратить, зависело, насколько всё будет эффектно. За это ему позволялось участвовать в процессе создания игры, так сказать, воплотить все самые тёмные свои фантазии в действии. Но это были только рекомендации, которые потом ложились на стол низшему звену устроителей, и уже там решалось, что и как будет выглядеть. Визировало же всё в итоге — высшее звено, о котором никто ничего не знал.
Главное правило данного общества было таким: его члены не знали друг о друге ничего. Здесь не было имён, фамилий, должностей, только цвет маски, который и становился именем. Здесь нельзя было раскрывать свою личность, за что тебя могли быстро исключить, но также запрещалось намеренно узнавать личность других игроков. Был случай, что однажды такую любопытную маску, заподозрив в шпионаже, просто обнулили, не смотря на её статус и состояние. Да, именно обнулили, а не просто выгнали из клуба «Прага».
Анонимность и умение держать всё в секрете — именно эти качества организаторов в первую очередь привлекали богачей, которым не нужна была огласка в столь деликатном и незаконном деле.
Прошло 155 лет, но люди не поменялись: что в XIX веке, что сейчас. Когда у тебя много «хлеба», то ты хочешь всё больше и больше «зрелищ».
Из присутствующих на ежегодном собрании клуба в преддверии новогодней игры никто не знал, как реагировать на предложение Чёрной, и потому все молчали. Первым молчание нарушил господин почтенного возраста — Серый. Покашляв в кулак, он тихо затянулся своей, скорее всего, антикварной трубкой и произнёс:
— Славная будет охота. Я в игре.
Настроение на экранах после этих слов сразу изменилось. Люди успокоились и согласились на сценарий, предложенный госпожой Чёрной, таким образом как бы приняв её в свой клуб. Это говорило о том, что Серый пользовался среди других членов авторитетом, и его решение было самым веским в клубе.
В кулуарах шептались, что Серый и есть один из устроителей высшего звена, но это было не точно.
— Кто-то будет делать слепую ставку? — спросила мадам Секретарь.
— Это как? — поинтересовалась Чёрная. Она тоже выдохнула, когда её условия были приняты. Ведь все эти люди, богатые и ненормальные, коими она их считала, должны стать пешками в её игре, о которой никто из них пока не догадывался.
— Можно сделать свою ставку, не видя игрока, просто на номер, — ответила ей мадам Секретарь, — и тогда ставка автоматически увеличивается. Но вы, как банкующая в этом году, а следовательно, причастная к устройству игры, можете сделать только слепую ставку, и никак иначе. Я позже вам всё объясню.
— Я тоже сделаю слепую ставку. В прошлом году мне очень понравилось. Мой номер шесть. Люблю полагаться на судьбу, — сказал Серый весело. – Вот вы знаете, что кристаллическая форма замерзшей воды представляет собой шестигранник. Каждая снежинка, являясь удивительным естественным творением природы, нет двух похожих снежинок, но всё же они все состоят из шести лучей. Конечно, если мы говорим о живой воде.
— А если о мёртвой? — ухмыльнулся Красный, видимо решив по молодости поддеть старика.
— А если о мёртвой, то если заморозить воду из микроволновки, ну или сделать из неё снежинки, то это будут ломаные инвалиды, некрасивые и, надо сказать, вредные для человека, — всё же ответил ему Серый, хотя интонацией дал понять, что понял его издёвку.
— Кто-то ещё будет делать слепую ставку? — прервала их диалог о снежинках мадам Секретарь, оглядывая экраны.
Больше на слепую ставку никто не решился. Все хотели сначала посмотреть на игроков, прочитать их резюме.
— Тогда разыгрываем очередность выбора, — сказала мадам Секретарь.
— Кому первому выпадет выбирать себе игрока, тот и победил, — с издевкой заметил Серый. — Но это не точно.
Глава 1. Светка и ее нога Когда мы планируем — Господь смеется.
31 декабря примерно 16-15 часов по Московскому времени.
Телефон в сумке разрывался от звуков: это были и вызовы, и сообщения на все возможные мессенджеры, словно тот, кто пытался дозвониться, был в отчаянье, но по итогу это оказалась всего лишь Светка.
— Ты чего трубку не берешь?! — кричала она, даже не дождавшись приветственного «алло». — У меня горе, трагедия, катастрофа, ты где пропала? Алло, Ленка? Где ты?!
— Я здесь, не хотела брать, холодно телефон держать, а перчатки ты мне так и не вернула.
— Вот ты мелочная, холодно ей телефон держать, — кричала Светка возмущенно. — А у меня жизнь закончилась! Срочно дуй домой, ты уже три часа как должна была смену закончить, где шляешься? И да, зайди в наш магаз, купи мне бутылку шампанского, а лучше две.
— У меня денег нет, — призналась виновато Лена.
— В смысле — нет? Тебе что, Манана не заплатила? — удивилась Светка.
Конечно же, заплатила, да еще и премию к Новому году дала, но Ленка все деньги потратила на ресторан.
Из пивнухи, в которой Лена работала уже год, она каждый день видела двери и окна шикарного ресторана напротив. Хотя что это она, здесь, на Новом Арбате других и не было, только их пивнуха непонятно как затесалась, как бедный родственник на богатой свадьбе. Но этот ресторан ей полюбился почему-то особенно. Может, потому что интерьер в нем был сказочный, словно царские палаты, а возможно, потому что она каждую свободную минутку наблюдала в его окнах красивую, а главное счастливую жизнь, как в телевизоре. Видела, как мужчины и женщины, лощеные, улыбчивые, пили, ели, смеялись. Они приходили туда парами и семьями, и Лене казалось, что это лучшее место на земле, и все люди, переступая его порог, автоматически становились счастливыми. Казалось, что блюда там изумительного и неповторимого вкуса, и когда их ешь, испытываешь неимоверное удовольствие. Лена решилась сделать себе на Новый год подарок — хоть разок сходить туда. Поэтому, скопив немного денег и добавив к этому сегодняшнюю премию, она пошла в ресторан мечты.
Счастливой Лена, конечно же, не стала, более того, почувствовала себя еще больше несчастной. Ей постоянно казалось, что официанты смотрят на нее высокомерно и брезгливо, еда тоже подвела, была пресной и безвкусной. В итоге вместо призрачного счастья она получила унижение и потратила все свои деньги. И вот теперь не знала, как сказать подруге, что денег на шампанское нет, а ведь именно ей, рыдающей в трубку Светке, она была обязана на данный момент всем.
Еще год назад Лене казалось, что жизнь закончена, но маленькая рыжая девчонка, жующая с открытым ртом жвачку, постучала беспардонно по спине.
«Ты что здесь торчишь целый день? — спросила ее девушка лет двадцати и без всякого стеснения добавила: — Бомжуешь?»
Конечно, Светка тогда вредничала, потому что одежда на Ленке была хорошая, чистая, и на бомжа она не смахивала, но вот замерзла, конечно, тогда на славу.
«Любуюсь. Иди куда топала», — огрызнулась Ленка. Сообразив, что с хамкой они примерно ровесницы, она не стала любезничать и сразу перешла на грубый тон.
«Ага, ври больше, — хмыкнула деваха. — Я всю смену за тобой наблюдаю», — и она показала на расположенную рядом пивнуху.
Вид то заведение имело скромный, но так как располагалось на Новом Арбате, принимало у себя совершенно разных клиентов: от забулдыг до депутатов.
«Предлагаю один раз, — сказала тогда Светка. — Я живу на Старом в коммуналке, рядом совсем, пошли погреешься. Денег не дам, но и у тебя за обогрев не возьму. Как зовут-то тебя?»
«Зачем?» — спросила она тогда не к месту.
«Дочку так назову, — серьезно ответила Светка, но вдруг прыснула. — Шучу!»
«Лена», — назвала она тогда первое имя, что пришло в голову, еле шевелящимися от мороза губами.
«Светка», — представилась рыжая и, ничего больше не говоря, пошла в переулок.
Почему Лена тогда пошла за ней, как не испугалась, она до сих пор не знала, но одно теперь знала точно: Светке она обязана всем.
Именно новая подруга позже устроила ее в пивнуху на Новом Арбате, как там говорили — стоять на кранах. Причем по-свойски, как умела, Светка договорилась с главным администратором Мананой, что Лена будет работать без паспорта — мол, потеряла. Без документов, правда, платили в два раза меньше, зато по факту каждый день, и Лену это устраивало. Главное, хватало на диванчик в маленькой комнате Светки и еду, а больше ей пока ничего не требовалось. Весь год Лена просто зализывала раны, пытаясь прийти в себя, и старалась не думать ни о прошлом, ни тем более о будущем, потому что не понятно было что из этого страшнее.
— А ты что, дома? — вместо ответа про зарплату спросила свою благодетельницу Лена. — Ты же сегодня на бал идешь!
Месяц назад Светка прибежала счастливая, держа в руках дорогое приглашение. Она прыгала по своей кровати, по тахте и даже по-старому, видевшему еще детей того самого Арбата, комоду, и кричала:
«Я вытянула счастливый билет, все, теперь я селебрити, теперь олигарх мой!»
Когда запыхавшаяся от бега и смеха Светка успокоилась, то объяснила свое сумасшествие.
Еще год назад, в первый же день знакомства, Светлана рассказала Лене, что у нее есть бизнес-план. Да-да, именно бизнес-план, а не мечта какая-то, потому как первые воплощаются в жизнь, а вторые обычно нет. План заключался в том, чтоб выйти замуж за олигарха.
Над их пивнухой находился ресторан. Номинально он относился к ним, да вот только контингент в нем никогда не смотрел на цены в меню. Ресторан был для высшего общества. Такие, как Светка и Ленка, даже в официантки туда не годились. Обслуживающий персонал отбирали как на подиум. Кроме знания столового этикета, меню и опыта работы в подобных заведениях, в обязательном порядке нужна была модельная внешность, чего у обеих подруг не имелось. Зато Светка была деваха пробивная и даже, можно сказать, немного навязчивая, и потому дружила с официантками со второго этажа.
Как она сама выражалась: у них не было шанса ускользнуть от моей дружбы. Вот одна из таких избранных месяца три назад рассказала Светке, что на Новый год в Москве проходят закрытые вечеринки, на которые попасть невозможно, и на них девушки легко находят себе миллионеров.
Девчонки из ресторана сверху подрабатывают на тех вечеринках и наблюдают весь процесс, что называется, офлайн. Коллега тут же намекала, что мол, она может по-свойски у менеджера попросить приглашение для Светки за небольшое, а на самом деле огромное для бедной официантки, вознаграждение.
«Понимаешь, Светик, найти олигарха там — ничего не стоит», — говорила красотка.
На справедливый вопрос, а почему ты не ищешь, официантка-модель отвечала, томно вздыхая, что у нее есть парень и она, как ни странно, его любит. Находят же олигархов девушки свободные.
Каждая приезжая дурочка мечтает об олигархе, доме на Новой Риге и квартире в Хамовниках. Светка была из таких же, только с одной поправкой: она была еще и упертой. Светик долго и муторно обрабатывала красотку со второго этажа и все-таки получила желанное приглашение. Сколько оно стоило, Лена не знала, но всё, что скопила экономная Светка, она отдала за билет. Видимо, подруга со второго этажа — не такая уж и подруга — и взяла с нее за призрачное счастье немало.
Лена потому и пошла сегодня после работы в свой ресторан «разочарование», будучи на сто процентов уверенной, что ее соседка уже, если не поймала себе олигарха, то точно направилась на охоту.
И вот, в день икс на вопрос о балле олигархов Светка разрыдалась в трубку и отключилась, чего за ней ранее не водилось. Эта жизнерадостная бестия танцевала, припрыгивая, даже тогда, когда оторвала ноготь о сломанный кран в пивнухе.
Поняв, что случилась какая-то катастрофа, Ленка побежала домой, вернее, в старую коммуналку, пахнувшую пылью и нафталином, что служила ей последний год домом.
По пути она забежала в продуктовый в соседнем доме, там они со Светкой никогда и ничего не покупали, потому как наценка здесь была не шуточная, он был больше ориентирован на туристов, гуляющих по Старому Арбату, но вот хозяина они неплохо знали. Рашид жил в соседней комнате и иногда приходил к девчонкам на ужин. Нет, он не приставал и даже не заигрывал, просто ел. Жена у Рашида жила далеко, и потому он очень скучал по домашней кухне, а сам готовить не умел.
— С наступающим Новым годом, — произнесла Лена радостно, увидев за прилавком соседа.
— Что надо? — Рашид сразу смекнул, что сейчас последует просьба, и улыбаться в ответ не спешил.
— Рашидик, миленький, дай бутылку шампанского в долг! — попросила она, сразу же покраснев. Сосед округлил возмущенно глаза, но зная, что раньше такого не было, тихо спросил:
— Что случилось?
— Понимаешь, я всю зарплату потратила, — сказала Ленка, смутившись, — а Светка плачет там, говорит, горе у нее. Я отдам, честное слово, моя смена в пивнухе третьего января, я третьего и принесу. — И как последнюю возможность вымолить шампанское, произнесла: — Клянусь!
— Куда потратила? — по-свойски спросил Рашид, протягивая Ленке бутылку.
— В ресторан сходила, — честно ответила она и тут же принялась оправдываться: — Ну, сегодня же Новый год, Светка должна была уйти на праздник, вот я и подумала, что устрою его и себе. Пойду в ресторан, поем вкусно, посижу в красивом месте, а потом приду и спать лягу. Я же не знала, что у Светки трагедия.
— Ох, — хрюкнул от смеха Рашид. — Ребенок ты еще. В какой ресторан-то ходила?
— В «Печки-лавки», — гордо ответила Ленка, решив, что Рашиду не надо знать о ее разочарованиях. — Там так круто, такой интерьер красивый, блюда — просто пальчики оближешь, — забыв, что еще пять минут назад почти плакала из-за данного похода, рассказывала Лена.
— «Печки-лавки»! — опять хохотнул Рашид. — Забегаловка.
Лена хотела обидеться, но протянутая ей бутылка шампанского напоминала о долге, и она передумала.
Снег, словно бы вспомнив, что сегодня Новый год, продолжал падать крупными хлопьями, создавая настроение гуляющим по Арбату. Теперь, когда в руках была такая дорогая во всех смыслах бутылка шампанского, Лена не бежала, а медленно шла, боясь упасть и разбить.
В подъезде опять кто-то выкрутил лампочку, и пришлось идти на ощупь.
— Ленка, ты? — послышалось в подъездной мгле, где только свет от окна немного рассеивал темноту.
— Я, — ответила она Максимке. Лена сразу узнала по голосу бомжа, который пригрелся у них на окне. Он уже почти полгода, а может и больше, жил в их подъезде, и девушке было очень жалко еще не старого, но такого грязного и заросшего, а главное — потерявшегося в жизни человека. Иногда, когда у них оставалась еда от ужина, она тайно от Светки, которая очень за это ругалась, выносила ему пластиковый контейнер.
Почему-то любившей весь мир подруге не приглянулся только бомж Максимка.
«Мутный он какой-то, — любила говорить Светка. — Я людей чую, точно мутный, не подходи к нему».
Но Лена все равно жалела опустившегося человека, возможно, отчасти видя в нем себя, и понимая, что, если бы не добрая Светка, возможно, она тоже вот так бы сидела на грязных окнах.
— Поздно ты сегодня, — заметил он, не вставая с подоконника, который приспособил себе для ночлега. — С наступающим Новым годом.
— Ты лампочку выкрутил? — спросила Ленка строго.
— Да, я завтра вкручу, — тут же сознался Максимка. — Не ругайся. У меня ведь тоже Новый год, я тут стол накрыл, водки купил, люди будут ходить, увидят, в полицию позвонят. А так, пока вошедшие оглядываются внизу, привыкая к темноте, я уже успеваю все спрятать и сам спрятаться.
— Как понял, что это я? — спросила Лена, чтобы сменить тему. Она не одобряла действий Максимки, но и ругать ущербного язык не поворачивался.
— Так ты пахнешь по-особенному, — ответил тот.
— И тебя с наступающим, — сказала Ленка примирительно, вставляя на ощупь ключ в дверь.
— Спасибо, — она услышала по интонации, что Максимка перестал улыбаться. — Желаю тебе, Ленка, от всей своей бомжовской души, обрести себя в новом году. Это очень важно, поверь, вот я однажды потерял себя на просторах своей судьбы и все, найти не могу, да и, наверное, уже не хочу.
— Спасибо, — пролепетала Лена, не зная, как реагировать на столь душевный порыв.
Еще в коридоре было понятно, что у Светки настоящая трагедия. Ее плач разносился по всей коммуналке, диссонируя с песнями из «Бриллиантовой руки», которые слышались из первой комнаты. Там проживала Инесса Вениаминовна, женщина по причине своего преклонного возраста была глуховата, и потому телевизор вместе с ней «смотрели» все жильцы дома.
— Пришла, — с вызовом сказала Светка. — А говорила, денег нет, — прокомментировала она бутылку в Ленкиных руках.
— Это я у Рашида в долг взяла, — призналась Ленка. — Рассказывай, что случилось и почему ты еще не при параде.
Светка откинула плед, и под ним показалась нога в гипсе.
— Сломала! — вновь заревела Светка с еще большей амплитудой, казалось, победив даже телевизор Инессы Вениаминовны.
Ленка быстренько открыла бутылку шампанского, сбегала в холодильник за льдом. Его Светка специально морозила, чтоб убирать мешки под глазами после бессонных ночей, и сунула шипящий бокал рыдающей подруге.
Та, не сопротивляясь, выпила его залпом и сморщилась от газов, ударивших в нос.
— Упала? — спросила Ленка сочувственно, показывая на ногу.
— Уху, — ответила Светка печально, но уже без надрыва. Видимо, силы горевать потихоньку заканчивались, а может быть, уже подействовало шампанское.
— Ну и бог с ними, с этими олигархами, — рассудила Ленка. — Значит, так надо было. Моя тетка всегда так говорила.
Последнее предложение вылетело само, и Ленка испугалась. Она запрещала себе думать о ней, и, казалось бы, все удавалось, но вот фраза из прошлого вырывается против ее воли, и сразу становится больно и страшно.
В это время Светка, выпив и второй бокал залпом, стала как-то внимательно смотреть на Ленку.
— Что? — спросила та ее. Лене не хотелось, чтоб сейчас она начала расспрашивать про тетку, ведь в начале их знакомства она сказала, что сирота.
Но подруга заговорила совсем о другом.
— Мы ведь с тобой похожи! Рост примерно метр шестьдесят пять, так?
— Метр шестьдесят восемь, — поправила ее Ленка.
— Глаза голубые, — продолжала загибать пальцы Светка.
— Серые, — возразила она.
— Телосложение обычное. Одна разница, я рыжая, а ты русая, — казалось, больше для себя говорила Светлана. — Но опять же, у меня есть хна.
— У тебя грудь третьего размера, а у меня первого, — привела весомый аргумент Ленка, сама не понимая, зачем позволила втянуть себя в это сравнение и зачем Светке хна.
— Для этого Господь придумал вату, — спокойно произнесла подруга, махнув успокаивающе рукой.
— Точно для этого? — уточнила Лена. — Мне казалось, все же для другого, раны там перевязывать.
— Это побочный функционал, — уже весело произнесла Света. Видимо, шампанское сделало свое дело, и девушка смирилась с поражением. — Главное, для чего нужна вата, это для увеличения женской груди. Ну что, Ленка, будем из тебя Светку делать. Ведь я фото отправляла и анкету на сайте заполняла, так что придется тебя немного подправить.
— Зачем? — Конечно, она не была дурой и начала догадываться, что задумала подруга, но не хотела в это верить.
— Пойдешь на бал олигархов вместо меня, — сказала деловито Света, допивая шампанское прямо из бутылки. — Что я, зря столько «дружила» с этой ненормальной?
— Нет, — сказала Лена, боясь гнева подруги.
— Ты только подумай! — почти закричала соседка и, вскочив на одну ногу, заскакала на ней до шкафа. — Я купила это платье, причем не на Садоводе, а на Садовом кольце, чувствуешь разницу? — Светка достала шикарное платье цвета шампань и бросила его на рядом стоящее кресло. — Вот эти туфли я выкупила на Авито, конечно, они не новые, но это настоящие лабутены, — теперь она бережно поставила рядом коробку. — И все это, все мои усилия пропадут даром. А приглашение, знаешь, сколько мне оно стоило? Ты даже не представляешь! Поэтому ты пойдешь, найдешь себе олигарха, а потом познакомишь меня с его другом, ну или я его у тебя просто отобью, — огласила свой нехитрый план подруга.
— Светка, ты что? — произнесла Ленка успокаивающе. — Не найду я никакого олигарха. Я же серая мышь, не красивая и не интересная. У меня нет таких роскошных медных кудрей, как у тебя, смотри, мои волосы блеклые и прямые, как пакля. А глаза? У тебя они голубые, как небо на Сахалине, а мои глаза серые, как обычное небо над Москвой. А еще, ты ведь смелая и веселая, ты тогда подошла ко мне и спасла, тебя любят в нашей пивнухе все: и коллеги, и клиенты, а со мной только бомж Максимка разговаривает. Честно-честно, вот сегодня заходил Петр Борисович и оставил тебе подарок, Манана мне не доверила, вдруг там что-то дорогое, сказала, что отдаст тебе его сама.
Надо сказать, это было чистой правдой. Старичок лет шестидесяти пяти приходил к ним почти каждый день. Он не напивался, просто брал бокал светлого пива и потягивал его весь вечер. Однажды он рассказал Светке, что профессор, но вот родственников, так случилось, в живых никого уже не осталось, и он приходит сюда, чтоб посмотреть на людей, послушать их разговоры и почувствовать себя снова живым, а в своей старой и огромной квартире, переполненной воспоминаниями и фотографиями, пусть и находящейся в самом центре Москвы, ему иногда кажется, что он уже умер и это его персональный ад.
— Если кто и был способен поймать того самого олигарха, то это ты. Я только все испорчу, — закончила Ленка и увидела, как подруга опять плачет, только теперь тихо и печально.
— Во-первых, ты не такая, — сквозь слезы произнесла Светлана, — а во-вторых, знаешь, у меня есть одно правило: если есть хоть малейший шанс, то его надо использовать. — Ленка хотела возразить, но подруга ее остановила: — Обещаю не ругаться, если у тебя не получится, но ты все равно пойдешь, потому что — а вдруг? Все неси хну, тазик и кисточку, будем тебя красить. У нас два часа, надо еще успеть тебя накрутить. Поверь мне, яркие волосы, кудри и все — к глазам и веснушкам никто приглядываться не будет. Хотя веснушки можно и нарисовать. Шевелись, времени в обрез. Хорошо хоть бал рядом проходит.
— Где? — спросила Лена на автомате, потому что у нее шла внутренняя борьба. Она пыталась себя уговорить, приводя несокрушимые аргументы, типа таких, что она в принципе должна Светлане и ничего не случится, если она сходит, потанцует, ну или сторонке постоит. Может, там даже будет вкусный фуршет.
— В «Праге».
— В «Праге»? — удивилась Ленка. — Но она ведь закрыта.
— Прикинь, — хохотнула подруга. — Это, оказывается, ширма такая, ну, типа тайна. Чтоб никто не знал. Все думают, что она на реставрацию закрыта, а там внутри давно уже ремонт закончен и олигархи тусуются. Чтоб тебя, — это было уже сказано своей ноге. — Вот рассказываю тебе, а самой еще больше туда хочется. Тайное место, в тайной Москве, для избранных, м-м-м-м-м — мечтательно произнесла Светка и погрозила гипсу: — Сволочь ты.
— Странно только, что ты так легко получила пригласительный в это тайное место для избранных… — сказала Лена задумчиво.
— Да что б ты понимала, — возмутилась подруга. — Легко! Ага, как же! Хватит болтать, неси хну, тебе сегодня покорять «Прагу».
Глава 2. Бал В современном мире чаще всего обманывает обертка.
31 декабря примерно 19:50 по Московскому времени
— Олег, ты уверен, что это окупится? — в который раз спросил Алик, видимо, жалея потраченных денег.
— Ну, ты посмотри, сейчас тренд на девяностые. Машка, которая пела про «мулипусичные облака», где сейчас? Как взлетела? Рукой не достать! А ведь вместе с нами маялась по ресторанам, — привел аргумент Олег, уже начиная раздражаться на гундеж своего клавишника. — Раз мне это приглашение прислали, значит, кто-то хочет в меня вложиться.
— В нас, — поправил его Алик.
— Ну, конечно, в нас, ты же знаешь, я тебя никогда не брошу, — поправился Олежа.
Говорил он это искренне, потому что как только их слава прошла и деньги закончились, жена Алика, забрав дочурку, умотала в Америку, найдя себе там богатого и старого папика, и забыла про бывшего мужа.
У самого Олега была несколько другая история, но не менее трагичная. Его возлюбленная в тот же самый момент их с Аликом неудач выбросилась из окна. Сделала она это не по причине конца его популярности, а из-за зависимости и пришедшей вместе с ней психической болезни, но легче от этого не было. Итог один. Они остались вдвоем, без семей, без денег и без заработка. Наверное, тогда их спасла только дружба. Пришлось следить друг за другом, не дать спиться, не позволить скатиться в пропасть. Зарабатывали себе на хлеб они тем, что пели в ресторанах и барах. Самым обидным, конечно, было исполнять чужие песни, когда пьяные отдыхающие, не узнав их, начинали протягивать надменно деньги и требовать песни современных чародеев эстрады.
Поначалу Олежа обижался и отказывался исполнять репертуар других певцов, крича, что он Ворон, но со временем Алик уговорил его, и они выучили нынешние хиты, потому что даже если ты звезда девяностых, тебе все равно хочется есть и в нулевых, и в двадцатых.
— Ну, можно было обойтись костюмом и попроще, — продолжал тихо говорить Алик. Он в последнее время сильно сдал, постарел и погрустнел. Олежа недавно понял, что тянули они только благодаря нескончаемому энтузиазму и энергии Алика, но вот, кажется, и он сдался. Пятьдесят пять лет — это не возраст, но, видимо, когда ты постоянно борешься с жизнью, старость приходит быстрее.
Олежа взглянул в зеркало. Вот он постарел несколько меньше друга. Возможно, его освежали шикарные волосы до плеч, конечно же, окрашенные в салоне, а может быть, подтянутая фигура, которой он был обязан каждодневному спортзалу. Кстати, костюм на фигуре сидел идеально.
— Нет, — сказал он Алику примирительно. — Тут нельзя продешевить. Тут я должен показать, что еще могу, что есть, так сказать, порох в пороховницах. Что я еще та лошадь, на которую можно ставить. Ты думаешь, «Мулипусичные облака» Машки или «Чистая река» Гладышевой сами взлетели? Так могут рассуждать только наивные люди. Кто-то берет залежавшийся продукт, готовый пахать за копейки, типа меня, вкладывает бабло. Они знают, как это делать, наполняют соцсети старыми хитами и делают это трендом. Все! Потом стригут бабки.
— Ну, знаешь, — не поверил Алик. — Если бы это так работало, то все суперстарые артисты давно бы уже стадионы собирали.
— Тут главная проблема, — сказал Олежек, поправив свою все еще роскошную шевелюру, — что перед тем, как стричь бабки, надо вложиться, очень сильно. Ни у тебя, ни у меня такого бабла нет, да и у всех суперстаров тоже. Поэтому главная проблема в том, что надо, чтобы тебя выбрали.
— Ты думаешь, нас выбрали? — Алик сделал ударение на «нас», и Олежа тут же поправился.
— Дружище, я не знаю, но таких предложений, приглашений на суперзакрытую вечеринку селебрити у нас с тобой не поступало уже тысячу лет.
— Но меня не позвали, — не скрывая обиды, напомнил Алик.
— Понимаешь, для непросвещенного человека группа «Ворон» — это я, Олег Ворон, но мы-то с тобой знаем, что у нас все пополам. Ты пишешь песни, я их исполняю. Более того, вспомни, ведь именно я, когда еще все было хорошо и мы с тобой собирали стадионы, предложил закрепить на бумаге факт совместного владения брендом. Так что у нас с тобой все поровну. Да о чем это я вообще, у нас с тобой жизнь поровну. Мы ее большую часть уже прожили вместе, проверены, как говорится, временем. Так что давай, не раскисай и не надумывай лишнего. Я схожу на эту закрытую вечеринку, всех поражу там своей харизмой и, если дадут такую возможность, пением, эффект подутюжу и вернусь утром с хорошими новостями.
Алик сидел сгорбленный и несчастный, с сожалением глядя на него, видимо, не веря словам друга.
— Одно жалко, — сказал уже в дверях Олежек. — Придется на метро ехать, а это и ботинки испачкаю, и не так пафосно, как на такси.
Они потратили все свои заначки на его костюм, и денег совсем не осталось.
— На, — к двери подошел Алик и протянул тысячную купюру. — Оставил себе на бухлишко на Новый год, но, думаю, обойдусь. Подъешь к ресторану как король.
Если честно, такой поступок очень сильно растрогал Олега. Он сидел в такси и думал, как же ему все-таки повезло в жизни, и у него есть Алик, настоящий друг, почти брат. Да, не сложилось с женой и детьми, но ведь дружба — это тоже очень важно, ведь у некоторых и этого нет.
Прибыть как король, конечно, не получилось, такси было эконом-класса, да и к «Праге» подъехать было невозможно, так как она располагалась на стыке Нового и Старого Арбата, но туфли, кстати, итальянские, из натуральной кожи, сохранить удалось.
Олег Ворон вышел и взглянул на темные окна старого ресторана. В приглашении, что пришло ему на почту, уточнялось, что вечеринка будет закрытой. Ресторан официально на реставрации, и потому, чтоб не привлекать внимания, надо зайти через черный вход со стороны Старого Арбата.
Вдруг какая-то странная тоска навалилась на него, и захотелось бежать отсюда. Вот в своем этом дорогущем брендовом костюме и отполированных итальянских туфлях бежать домой, в Медведково, где Алик точно заныкал бутылку коньяка, и сейчас, открыв ее, сидит и наигрывает на гитаре любимые мелодии.
— Совсем ты, старик, одичал, — сказал сам себе Олежек и, пересилив тоску, пошел к дверям, в которые как раз входила красивая женщина, видимо, тоже из избранных приглашенных.
Она была тонкой, хрупкой и немного испуганной, впрочем, как и Олег.
— Прошу, — сказал он ей, придержав тяжелую дверь.
— Благодарю, — ответила ему дама. Ей было около сорока лет, но слово «дама» очень подходило ее образу. Слегка надтреснутый голос, который не говорит, а шепчет, белый пуховый платок откуда-то из шестидесятых и строгое черное пальто придавали блондинке ореол таинственности, и Олежек впервые за долгие годы после самоубийства своей девушки вдруг залюбовался.
Мысль «а может, все будет хорошо?» пронеслась и закрепилась в голове, уничтожая все сомнения.
В холле их встретил швейцар, проверил пригласительные и забрал верхнюю одежду. Охранники, два здоровых лба, надели на руку дамы громоздкий браслет.
— Зачем? — поинтересовался Олежек, когда они от девушки перешли к нему.
— Это сюрприз от устроителей, — сказал безразличным голосом один из охраны.
— До конца вечера не снимать, а то карета превратится в тыкву? — попытался пошутить Олежек, но строгие мужчины даже не улыбнулись, а один из них, тот, что отвечал до этого, на полном серьезе ответил:
— Вы и не сможете это сделать — браслет магнитный и открывается только специальным ключом.
В этот момент браслет, очень похожий на тот, который вешают на ногу при домашнем аресте, только металлического серого цвета и с экраном, пикнул и, плотно прижавшись к руке, загорелся зеленым по кромке.
— Плотновато, — отметил Олежек, и вновь нехорошее предчувствие засосало под ложечкой, и захотелось бежать, и только стыд перед девушкой удержал его от этого поступка.
— Так и должно быть, — ответил, видимо, единственный говорящий в этой паре охранник.
Где-то уже играла веселая новогодняя музыка, предвещая прекрасную встречу Нового года, и Олежек решил, что если сейчас устроит скандал из-за браслета, который, кстати, дама позволила себе надеть без всякого возмущения, то будет выглядеть глупо, по-стариковски, а ему надо показать себя современным и готовым на эксперименты. Поэтому он еще раз натянуто улыбнулся бугаям в пиджаках и пошел к зеркалу поправить растрепавшиеся на ветру волосы, а заодно снова приглядеться к даме.
Сняв свой старомодный платок и строгое пальто, блондинка оказалась милой женщиной, только очень смущенной. Ее белые волосы были уложены а-ля Наденька из культового советского фильма «С легким паром», а маленькое черное платье очень интеллигентно подчеркивало фигуру. Женщина стояла у огромного зеркала в пол и нервно поправляла жемчужное ожерелье.
Немного посомневавшись, Олег не пошел в сторону, откуда доносилась музыка, а подошел к ней.
— Разрешите представиться, — сказал он шутливо.
— Я знаю вас, — перебила его блондинка. — Вы Олег Ворон, знаменитый певец. Я выросла на ваших песнях.
От такой неожиданности Олежек онемел, и даже нахальная усмешка быстро сошла с его губ.
— Ну-у-у… — протянул он, как баран. — Но-о-о… — продолжал он блеять. — Вы слишком молоды для моей поклонницы, — наконец произнес он.
— Как говорила моя мама, маленькая собака до старости щенок, — пошутила над собой девушка. — Мне почти сорок, и в девяностые, когда вы не сходили с экранов телевизора, я была в самом расцвете фанатских лет.
— Вы напуганы? — спросил Олежек, заметив, как нервно она перебирает ожерелье.
— Я и так переживала из-за похода на это мероприятие, а тут увидела вас и совсем потерялась. Меня зовут Валерия. Только не зовите Лерой, я этого не люблю.
— А вы зовите меня Олежек, я это очень люблю, — пошутил он в ответ. — Знаете, я давно не был на светских мероприятиях, — вдруг сказал он ей честно. — Предлагаю пойти вместе, будет не так страшно.
— А я вообще в первый раз, — улыбнулась Валерия и, взяв под руку, приняла его предложение. — Мне это приглашение подарил отец со своей женой, — говорила она, немного нервно улыбаясь, когда они поднимались по лестнице в зал. — Я бы никогда не пошла, но было неудобно их расстраивать, они так старались.
— Я уверен, мы с вами сегодня безбашенно оторвемся, — сказал ей Олежек успокаивающе. Рядом с ней он вдруг почувствовал себя куда моложе. — В отлет башки, как говорили у нас в детстве.
Олег Ворон шутил, но даже не предполагал, как он на самом деле близок к истине.
Глава 3. Танцы Когда слишком хорошо — это плохой знак.
31 декабря примерно 20:55 по московскому времени
Чарли был в приподнятом настроении, он чувствовал себя так, словно бы снова попал под софиты, и за это простил своему внуку всё. Все те ужасные моменты, что он пережил из-за него в последнее время. Весь тот позор и унижение.
Он бывал раньше в «Праге», правда очень давно, еще в советское время, но сейчас от того зала, который он помнил, не осталось и следа. Тогда в ресторане было около девяти залов, и, конечно, даже будучи очень знаменитым клоуном, Чарли не посещал все девять, но в «Большом» и в «Гала-зале» бывал частенько: они отличались пафосным интерьером с лепниной, золотом, интерьерами эпохи модерна и тяжелыми бархатными портьерами. От того великолепия абсолютно ничего не осталось. Теперь стены были покрыты тонкими экранами, и на них транслировался интерьер танцевального зала из Петергофа, но самое чудесное, что там, на этих экранах танцевали люди, и стоя по центру казалось, что ты находишься на настоящем балу. Реальных людей же в зале тоже было много, но они как-то уж очень явно делились на две категории. Одни были веселы, постоянно смеялись и танцевали, не притрагиваясь ни к закускам, расставленным на столиках по всему залу, ни к многочисленным и разнообразным бокалам со спиртным.
Другие же, находившиеся в меньшинстве, были несколько испуганы и в одиночестве стояли, держа в руках те самые пресловутые бокалы, и постоянно оглядывались по сторонам. Именно из-за бокалов Чарли вывел еще одну общую черту: у этих одиноких людей на руках были такие же массивные браслеты, что и у него. Этот браслет — еще одна деталь, что напрягала сейчас бывшего клоуна: он не любил то, чем не мог управлять, а он явно имел электронную начинку и просто так не снимался.
Нет, Чарли понял, что все же ошибся в определении одиночек с браслетами: только что в зал зашла пара, держась под руку, имея на своих запястьях такие же браслеты.
Хотя, возможно, они только что познакомились там, у гардероба с большим зеркалом и громилами-охранниками. Он сам заходил вместе с рыжей девочкой лет двадцати в смешном белом платье. Ее смущало буквально все вокруг. Чарли хотел с ней заговорить, но вдруг испугался, что девочка, которая годится ему во внучки, подумает, что он старый извращенец, пристает к ней, и получится скандал.
Чарли в последнее время часто смотрел телевизор и видел такие вещи постоянно, правда, внук утверждал, что это все постановка, но он ему не верил. Не хотелось бы и ему на старости, в свои семьдесят лет, оказаться с позором на центральном канале. Или все же хотелось? Как говорит его внук, черный пиар тоже пиар. Вот в его время такое не позволялось.
Все правильно, определился Чарли, пара только что познакомилась. Мужчина протянул своей спутнице бокал с шампанским, а она покачала головой и даже ладонь подняла в знак отказа; скорее всего, не пьет в принципе. Были бы они знакомы, мужчина этот факт непременно бы знал.
Таких, как он сам, выделяющихся из толпы, Чарли насчитал восемь человек. Кроме одиночества, браслетов и немного испуганного вида, у них не было больше ничего общего. Это были четверо женщин и четверо мужчин разного возраста: самым старшим среди них был сам Чарли, а самой молоденькой — рыжая девчонка в белом платье, с которой он хотел заговорить у входа.
Сейчас на нее с нескрываемым презрением пялился какой-то мажор. Почему Чарли сразу угадал его статус? Все очень просто: потому что парень был одет в спортивный костюм, усеянный не просто лейблами, а лейблами премиального класса, и стоила эта спортивная одежда тысяч триста, не меньше.
Чарли это мог говорить с полной уверенностью, потому что еще год назад работал охранником в ГУМе, где насмотрелся и на мажоров, и на их дорогущие тряпки. Пристроил его на эту работу директор цирка, пожалев старика, мыкающегося без работы. Обратно в цирк он его взять не мог, да и Чарли сам все понимал.
В ГУМе график посменный, чинно, красиво и главное — зарплата раз в пять выше, чем он получал клоуном. Чарли был сам по себе импозантен, а в дорогом костюме, что выдали тогда в бутике для работы, он вообще смотрелся не охранником, а солидным посетителем. Но год назад оттуда все же пришлось уйти из-за непутевого внука. Хорошо хоть по старой памяти и за хорошую работу в полицию тогда обращаться не стали, пожалели. Мечтающий стать блогером внук пришел к нему якобы поговорить, а сам заснял VIP-гостей в примерочной. Подставил Чарли, да и себя тоже, ведь жили они только на его зарплату.
В этот момент все экраны по стенам вдруг превратились в зеркала. Это тоже придало эффект бесконечно огромной толпы, а Чарли поразился фантазии устроителей. И тут же выругался, что назвал себя стариком. В отражении он увидел подтянутого мужчину в летах, с очень стильной бородой и внушительными усами, уложенными концами вверх.
«Пора и мне с кем-то познакомиться», — подумал он, подмигнув своему отражению, и все же пошел к рыжей девушке в белом платье: уж очень жалко она смотрелась, и ему захотелось поднять ей настроение. «Была не была, отошьет — пойду к грустной Леди Вамп за соседним столиком, что осушает уже третий бокал».
— Здравствуйте, прекрасная Алиса. С наступающим вас Новым годом, — сказал он, подойдя к девушке. — Давайте знакомиться.
— Я не Алиса, — ответила та смущенно. — Вы меня с кем-то перепутали. Я Лена, ой, то есть, Света.
— Так Лена или Света? — хохотнул Чарли, видя, как девушка чересчур сильно волнуется, и это его, если честно, тоже насторожило, как и громоздкие браслеты на их руках, как и танцующие люди, похожие на массовку. Вообще внутри зарождался непонятный страх, который здесь, на новогоднем празднике, был абсолютно необоснованным.
— Светлана, — ответила девушка, видимо, что-то для себя все же решив и выбрав нужное имя.
— Вы знаете, я когда-то читал своему сыну на ночь «Алису в стране чудес» и представлял, что она именно такая, как вы. Возможно, это были мои взрослые фантазии.
— А в детстве вы как ее представляли?
— Никак, — пожал плечами Чарли. — В детстве я не имел возможности читать такие книги. Они были не по карману моей матери. Вы дрожите?
— Просто замерзла. Не думала, что в зале будет так холодно, — неохотно призналась девушка.
Здесь действительно было прохладно, но Чарли этого не ощущал, потому как был в смокинге, а вот девица, в надежде, видимо, найти себе кавалера получше, выбрала не подходящее для такой температуры платье. Плечи у нее были оголены, а короткая и пышная юбка заканчивалась там, где только начинались ноги — в таких выступали цирковые наездницы. Воспоминания унесли его туда, где самая красивая девочка на свете скакала на лошади, и на сердце вновь лег тяжелый камень. Но он не дал им задушить себя, взял себя в руки и вновь заговорил:
— Есть два предложения, как согреться: потанцевать и выпить. Поделиться своей одеждой я, к сожалению, с вами не могу, потому как под смокингом фрачная рубашка, — развел руками Чарли, но, прочтя вопрос в глазах девушки, добавил: — Ну, это такая рубашка с голой спиной, где расположены лямки-резинки, чтоб перед не морщился. Мне холодно не будет, я, скажу не хвастаясь, на самом деле морж, но вот выглядеть стану отвратительно. Предлагаю поверить мне на слово и не проверять данный факт.
— А, нет, — воскликнула девушка, поняв наконец, о чем говорит Чарли. — Не стоит, давайте попробуем потанцевать.
Тут как раз заиграл вальс, Чарли подхватил девушку, похожую на Алису, и закружил в танце. Он сразу понял, что та не знает шагов, но это не было проблемой: Чарли сам танцевал как Бог и потому просто управлял своей новой знакомой, чему, надо сказать, она совсем не сопротивлялась.
И вот, кружась в умопомрачительном вальсе, он вновь подумал: «Как же хорошо, так хорошо, что даже страшно. Или я ошибаюсь, и мне правда страшно. Но почему?»
Исповедь дочери маньяка
Москва, 10 января 1947 года. Это был мой первый День рождения, который я запомнила. У всех людей есть своя точка отсчета, и это не дата рождения, это первый день, который ты запомнил. Моя жизнь началась с десятого января 1947 года. Маленькая Элла, можно сказать, начала с него свое осознанное существование. Даже тогда, в четыре года, я четко понимала, что что-то в нашей с папой жизни не так, как у всех, и дело даже не в том, что у нас нет мамы. Этот факт я приняла как должное, как аксиому, которая не требовала никаких объяснений. Дело было в другом: мы не были обычной советской семьей, и это прослеживалось в мелочах, которые тогда я еще не могла объяснить и соединить воедино.
Я ходила в детский сад, общалась со своими сверстниками и потому видела, как ждут своего Дня рождения другие. Как приходят на следующий день с новым мишкой или машинкой и гордо показывают, рассказывая, как их поздравляли. Садик был ведомственный, и даже в голодные послевоенные годы родители при должностях могли порадовать своих детей небольшими подарками.
Няня забрала меня с детского сада и, раздев, накормила невкусным супом, даже не собираясь поздравлять и дарить подарок. «Возможно, это сделает папа», — думала я и не засыпала, лишь лежала с закрытыми глазами, чтоб няня не ругалась. Лишь услышав стук открывающейся двери, не сдержалась и вскочила в кровати от предвкушения.
Нянька, прикрикнув, вышла из комнаты, и я слышала через дверь, как она разговаривает с отцом, прощается и напоминает ему, где она оставила ужин и как его подогреть, при этом ни словом не упомянув про мой День рождения. Когда дверь за нянькой закрылась, я не выдержала и, не надевая тапок, босиком по ледяному полу выскочила из комнаты в гостиную.
Отец сидел в кресле и смотрел в одну точку, полностью уйдя в себя и не замечая ничего вокруг. В последнее время он был таким постоянно. Вернее, не так —другим я его и не помнила, но мне почему-то хотелось верить, что когда-то он все же был другим.
Я подошла к нему и, погладив по руке, спросила:
— Ты принес мне подарок?
Мне показалось, что папа не просто не понял вопроса. Он в принципе не сразу осознал, кто стоит перед ним, а когда до него дошло, то железным голосом, сделав его даже страшнее, чем обычно, ответил:
— Как ты можешь выпрашивать подарки? Дрянь! Ты должна помнить, что ты особенная, в тебе течет голубая кровь! Быстро в кровать!
От страха я стала грызть ногти, от этого отец и вовсе пришел в ярость и ударил по рукам.
— Не смей грызть ногти, ты не свинья! — заорал он.
Кого отец подразумевал под свиньями, я тогда не поняла, впрочем, как и все остальное, что он сказал.
Я ведь точно знала, что кровь у меня красная, а не голубая. Установила сей факт я, когда однажды поцарапалась в детском саду о раму железной кровати, поэтому ничего с этим знанием было уже не поделать. Но папе я решила не говорить, боясь его расстраивать еще больше. Вдруг он узнает, что у меня самая обычная кровь, и все, бросит меня.
Испугавшись, я ушла в свою комнату и тихо заплакала в подушку. Может, я ошиблась и у меня нет никакого Дня рождения?
Но сегодня в детском саду меня поздравляли и даже водили хоровод. Нянечка в честь дня рождения сделала бутерброд с маслом и малиновым вареньем, чего не было, конечно, в меню. Детский сад, хоть и был особенным, как говорила гордо воспитательница — наркомовским, — но бутерброды с маслом и вареньем, видимо, даже он позволить себе не мог. Нянечка, скорее всего, принесла его из дома, и я не ела ничего вкуснее в жизни. Женщина жалела маленькую Эллу, называя сиротинушкой, и часто гладила меня по голове своей морщинистой рукой. Я знала, почему меня так называют, но не понимала их сочувствия. Моя мама погибла во время бомбежки, я ее совсем не помнила, а потому совершенно не скучала и не огорчалась по этому поводу.
Немного погоревав из-за подарка, я решила, что не могли в садике так ошибиться, и, уже надев тапки, вновь пошла в гостиную, чтоб рассказать папе о сегодняшнем странном дне. Сказать, что я весь день была хорошей девочкой и делала все как положено высшему разуму на земле — человеку, но отца там уже не было. Тогда я пошла искать его и в приоткрытую дверь кухни увидела, как папа сидит на полу и, глотая прямо водку из бутылки, тихо поет.
В этой ситуации все было неправильно до абсурда. И то, что папа сидит на полу: он всегда сидел только на стуле, даже на табуретку не садился, называя ее плебейской мебелью. И то, что пил водку из горла. Насколько Элла могла видеть, папа не пил совсем, разве что иногда, у соседей Петровых, по большим праздникам, и то немного. Но самым странным было то, что папа пел, —вот этого он не делал никогда, даже у Петровых, когда дядя Паша затягивал «Синий платочек», папа молчал и даже не качался вместе со всеми в такт. Когда я спрашивала его, почему, он говорил, что музыка — это Бах и Бетховен, а все остальные напевы — моветон.
Но самое удивительное было в том, что сейчас отец пел на каком-то незнакомом мне языке, резком и рычащем, как мотор.
На мгновение даже показалось, что я вижу не человека, а зверя, который говорит на зверином.
Поняла ли я уже тогда, что мой папа — настоящий зверь? Осознала ли это?
Нет.
Просто это было мое первое воспоминание, которое осталось на всю жизнь.
Глава 4. Сон Если ты очень хочешь проснуться, сделай себе больно.
31 декабря, примерно 21:17 по московскому времени.
Сага еле сдерживал ярость. Опять Вениамин над ним пошутил, опять прикололся. Пригласил отмечать вместе Новый год в пафосном месте, с сильными мира сего, как он выразился, уговаривал долго, умолял и в итоге кинул его.
Вот почему он всегда так, почему никак не хочет по-хорошему, по-братски? Откуда у двадцатилетнего парня столько скрытой за маской дружелюбия ненависти и неприятия?
Сага же на самом деле хотел с ним подружиться, особенно тогда, когда год назад только прилетел в Москву. Он даже повелся на его уговоры вместе управлять отцовской империей, что досталась Саге в наследство, и почти подписал документы, уравнивающие его и единокровного брата в правах. Но тут вмешался его величество случай, иначе и не скажешь. Сидя в кабинете отца, Сага по незнанию, видимо, куда-то не туда нажал и услышал, что Веник ржёт в приёмной с секретаршей, рассказывая, как обдурил деревенского лоха.
Естественно, никаких документов он тогда не подписал. Сага тоже повёл себя неправильно, по-детски что ли, выгнал Веника из офиса компании, приказав охране никогда его больше не пускать даже на порог.
Потом он очень переживал по этому поводу, прокручивая в голове возможные сценарии, при которых он не выглядел бы периферийной обиженкой. Именно эти его терзания и послужили в дальнейшем причиной быстрого примирения кровных братьев.
Через полгода после ссоры Веник пришёл и долго извинялся, говорил про свой несносный характер, из-за которого отец как раз и не оставил компанию ему, а передал Саге, про то, что, конечно, ему обидно, что папа его подвинул, и поэтому он иногда проявляет себя не лучшим образом.
Долго рассказывал о том, как одинок и что очень хочет быть рядом со братом. Плакал, да он плакал, по-настоящему, двадцатилетний пацан обливался слезами, всхлипывая по ходу своего рассказа. Конечно, слёзы были частью спектакля, но Веник не знал, что мог бы так не стараться и не выдавливать из себя солёную воду. Сага простил бы его и после одного сухого «извини», но тот ещё не раскусил его и потому долго старался оправдаться, да так, чтоб ему точно поверили.
И, Сага, конечно же, простил.
Почему? Да потому что сам был очень одинок. Потому что вырос без отца, в отличие от того же Веника, который был с ним рядом до самой его смерти. Более того, у Вениамина, в конце концов, была мать, красивая сорокалетняя женщина. Ей отец оставил пожизненное содержание и 1% акций своей империи. Сага встречался с ней лишь однажды, на подписании документов у нотариуса, когда они все вступали в наследство. Мачеха подошла к нему, посмотрела прямо в глаза долгим и пронзительным взглядом и просто, без злости и пафоса произнесла: «Я рада, что он не оставил империю Вениамину, тот бы всё развалил. Нет у него отцовского гена, не богатырь он, так, Петрушка с базара. Хоть внешне вы и похожи с моим сыном, оба в отца. Но вот ты, кажется, унаследовал то, что он называл богатырской силой, и это он не про физическую форму, это он имел в виду силу характера. Так что не обмани его ожиданий и моих, кстати, тоже. Будет компания — будет и моё содержание. Дерзай, я за тебя. Жду выплат», — и ушла, не прощаясь.
С мамой же самого Саги отец развелся, когда ему было всего месяц. Батя, бросив жену с малышом в голодные годы, уехал и затерялся в огромной стране, зачем-то сменив даже фамилию, взяв её у матери Веника. Возможно, у него были на то причины. Скорее всего, он хотел войти в законные двухтысячные без груза отмороженных девяностых, а во Владивостоке они были именно такими. Отец ни разу не платил алименты, да если честно, мать и не подавала на них, Сага не знал, почему — может, любила его, а может, боялась. Саге хотелось думать, что мать была гордая и не простила предательства, впрочем, как и он сам.
Вот так они и прожили, вдвоём с мамой, не ожидая ниоткуда помощи, спасая себя сами. Когда она умерла, то Сага остался вовсе один. По сути, вся его жизнь была борьбой: с пацанами, которые обзывали за плохую одежду, с литературой, которая давалась тяжело, с поступлением в институт, где надо было набрать большое количество баллов, так как бесплатных мест было мало, а платное мама бы не потянула. Да и с обучением в институте, где Саге было не интересно учиться.
Единственное место, где он был когда-то по-настоящему счастлив, — это на электростанции, где работал дед. Тот, против всех правил, брал внука на работу и там учил всему, что знал сам.
Правда, длилось это недолго, дед рано умер, и маленькое счастье закончилось, но всё, чему когда-то он научил внука, потом пригодилось в жизни. Сага даже не знал, как, но техника слушалась его, или же он чувствовал её кончиками своих пальцев. Сначала интуитивно, а потом уже и поднабравшись опыта, Сага мог починить любой пылесос и холодильник, и данное занятие приносило ему большое удовольствие.
Правда, этот свой дар, полученный от деда, он скрывал, стесняясь его. Дело в том, что с самого детства мама твердила, что мечтает, чтобы Сага зарабатывал головой, а не руками. Апеллируя к тому, что вот у неё образования нет, и потому приходится всю жизнь гнуть спину.
Один раз он принёс домой пылесос соседей, тот сломался, а Сага вызвался помочь за небольшие деньги. Он был очень горд, что принесёт семье хоть какой-то достаток, и был ошарашен обратным эффектом.
Первый раз тогда мама кричала на него так, что слышал весь подъезд. Она говорила, что трудится в две смены в порту, чтоб Сага получал образование, а не для того, чтоб чинил чужие пылесосы. Позже мама долго плакала и извинялась перед ним, но её крик и горькие, какие-то беспомощные слёзы на всю жизнь врезались в память, и он старался больше её не расстраивать.
Когда мамы не стало, Саге было двадцать четыре года, и он уже работал, как и мечтала она, — головой, а не руками, и успела порадоваться за него.
Но вот в чём ужас — до сих пор Сага ещё не вырос, он всё равно в душе оставался маленьким мальчиком, которому обязательно нужно, чтоб его кто-то любил и хвалил. Девушки у него тоже не случилось, потому как он круглосуточно работал, а для того, чтоб познакомиться, было необходимо время. Да и его опыт общения с противоположным полом удачным не назовёшь. В школе и институте девушки обходили молодого человека в простенькой, порой не модной и потрепанной одежде стороной, а если Сага сам подходил знакомиться, морщили свои красивые носики от предложения прогуляться в парке. На кафе, а тем более на рестораны, у Саги денег, конечно же, не было. Поэтому, когда он стал зарабатывать, ему казалось, что всем представительницам противоположного пола только деньги от него и нужны. Была попытка завести отношения на работе, но, когда на следующий день девушка попросила подарить ей айфон, он разочаровался полностью и перестал даже пытаться. Это были самые одинокие два года в его жизни.
И вот, вдруг, на него снизошло счастье, вот так, скопом. Оказывается, отец про Сагу не забыл и даже, как написал в завещании, следил в последнее время за его успехами. Правда, при жизни встретиться побоялся, знал, что Сага его не простит. Странно звучало, конечно, но молодой человек эту версию принял, ощутив привкус горечи, что тот всё же не попытался оправдаться.
Но ведь ещё был брат, настоящий младший брат, о котором он всю жизнь мечтал. Родной по крови человек.
И вот как после этого всего Сага мог не простить Веника? Ведь он знал про одиночество всё, и даже чуточку больше.
Конечно, после примирения в компаньоны уже не брал, просто поставил на управление одним из отделов корпорации, присматриваясь к нему.
Вениамин же стал себя вести, словно и не было того скандала. Начал везде таскать с собой Сагу, выбирать ему шмотки, машины, объясняя, как сейчас принято в Москве. Он даже стал вести за старшего брата социальные сети, утверждая, что так положено и без этого нельзя. Иногда фотографируя и себя, так как братья, не смотря на разницу в семь лет, были очень похожи меж собой — вылитый отец.
К слову сказать, социальные сети Сага до этого никогда не вёл, считал это потерей времени. Он был уверен, что можно очень много сделать, пока кто-то бездумно следит за чужой жизнью. Ну, а свою не выставлял, потому как раньше нечего было выставлять, работа и дом — вот всё, что было в жизни молодого человека, а сейчас стало некогда.
Но Веник всё придумывал за него: и путешествия, и рестораны, и тусовки с длинноногими красотками — где он их только находил, таких красивых, Сага не знал, да и, честно сказать, ему было всё равно. Брат периодически показывал ему, как красиво и бурно, судя по социальным сетям, он живёт, но Сага только ухмылялся. Так же он отмахивался от постоянных попыток Вениамина ввести его в элитный клуб москвичей, но иногда брату всё же удавалось уговорить Сагу, вот, например, как сейчас.
Пойти на эту вечеринку Веник его почти умолял, причем на этом ужасном спортивном костюме настоял тоже он, мол, все там будут так одеты. И вот сейчас он ходил меж людей во фраках и вечерних платьях и чувствовал себя шутом. Он не удивился бы, узнав, что кровный брат сейчас где-нибудь на втором этаже, вот на том затонированном балконе, попивая любимый мартини, снимает Сагу на телефон и заливается своим звонким смехом.
«Выйду с праздника и уволю сволочь такую», — сгоряча подумал он. «Хотя, я сам виноват, — даже сейчас наедине с собой Сага защищал засранца Веника: — В двадцать семь лет надо бы уже понимать, кто, куда и в чём ходит. Нацепить спортивный костюм на вечеринку — это надо ещё умудриться».
Саге надоело разглядывать танцующую толпу, и он посмотрел по сторонам. В углу, так же одиноко, стояла девчонка, наверное, ровесница Веника, лет двадцати. Красивое белое, хотя нет, не белое, цвета шампанского платье, сидело на ней как-то неловко, словно бы её одевали насильно. Он ещё раз оглядел рыжую кучеряшку с ног до головы и понял, что ошибся. Нет, платье сидело замечательно, просто девушка явно не умела носить такую одежду.
«Охотница за миллионерами», — тотчас вынес вердикт Сага, и возникшее презрение к девушке, казалось, отразилось даже на лице: не её это. Где-то достала пригласительный и, набрав кучу кредитов, которые потом будет выплачивать несколько лет, пошла искать себе папика. Но почему? Зачем? Неужели за деньги так просто променять любовь, детей, семью на ночи с дряхлым стариком? Он видел таких искательниц, когда работал в банке, они приходили вместе со своими папиками, стройные, тонкие, красивые и при оформлении им сберегательных счетов или премиальных карт тут же целовали своих дряхлеющих кормильцев в их морщинистую щеку. Даже на эту благодарность было смотреть отвратительно, не говоря уже о чем-то другом.
— Фу, — сказал вслух Сага, и словно в подтверждение его мыслей к искательнице миллионеров решился подойти именно такой дедуля в смокинге. Девица же в ответ на его приветствие призывно, как ему показалось, улыбнулась, полностью подтверждая все предположения.
«Что и требовалось доказать», — подумал Сага. Теперь, став главой огромной корпорации, он, казалось, и вовсе чувствовал таких за версту.
Девушка ему была более не интересна, с ней всё было понятно, поэтому Сага вновь оглядел зал в поисках Веника.
Телефоны на входе забрала охрана, заявив, что вечеринка закрытая и они заботятся о конфиденциальности, поэтому позвонить этому гаденышу и обматерить не получится.
Хотя в ситуации неведенья был и свой плюс: оставалась надежда, что Веник всё это не специально, сейчас откроется дверь и он зайдёт сюда в таком же костюме и скажет: «Прости, брат, я опоздал, пробки и совершенно не знал, что здесь дресс-код».
Вдруг, ни с того ни с сего, страх пробрался под кожу и задергал нервы как струны. С чего бы?
— Скучаешь? — услышал Сага и обернулся. За его спиной стояла настоящая воительница, ей только не хватало копья. Её чёрные волосы стояли, как казалось Саге, дыбом, красное платье в пол смотрелось как шкура змеи, а губы, накрашенные алой помадой, смотрелись так, словно она только что победила в неравном бою хищника и выпила всю кровь. — Давай скучать вместе, Новый год всё-таки, никто не должен оставаться один, по крайней мере, так сказали мне мои подчинённые, — добавила дама, глотнув шампанское из почти пустого бокала. — Меня зовут Анна, а тебя, мажорик?
Сага хотел сказать грубость, но сдержался, сделав скидку на алкогольное опьянение дамочки.
Та, видимо, заметив его порыв, громко хохотнула, так, что даже стоявшая рядом пара осуждающе оглянулась на них.
— Ну-ну, не злись. Я просто говорю, что думаю, это мой девиз по жизни. Знаешь, мне кажется, поэтому мне так везёт, потому что не подстраиваюсь ни под кого. А мажорик — это не страшно, это в Москве даже почётно, — Анна опять пьяно хохотнула. — Так как тебя зовут?
— Сага. — Он решил не идти на конфликт с девушкой подшофе, а просто покинуть это заведение.
Дома его ждал кот Матвей, которого он забрал из Владика. Кот был очень старым и помнил маму, что роднило их больше любых других причин. Именно поэтому Сага не пожалел сил, а привёз друга с собой на новое место жительства. Можно сказать, кот был на данный момент единственным членом его семьи, тем самым, которым Веник так и не стал и, наверное, уже не станет, вопреки стараниям Саги.
— Что за имя дворовое? — спросила грубоватая леди. — Производное от Сергей?
Он пожалел, что по привычке назвался своим личным именем, именно так его с детства называла мама. Но дело в том, что он долгое время не любил своё полное имя, потому что так звали отца. Того, кто предал, кто не дал попробовать на вкус слово «батя». С возрастом эта ненависть, конечно, отошла на второй план, но привычка осталась. К тому времени так его называли уже все: и мама, и немногочисленные друзья, и учителя в школе. Более того, даже в офисе, где, надо сказать, за год работы он установил хорошие отношения, вместо «Александр Александрович» подчинённые называли, пусть и на «вы», но тоже Сага.
— Производное от Саша, — пояснил он, но зря — девушке собеседник был не нужен, она слушала только себя.
— Мне уже тридцать… Да-да, я знаю, что выгляжу моложе, это всё хорошая генетика, — продолжала Анна, не обращая внимания на отсутствующий вид Саги. — Но я прожила уже две свои жизни. Я сама, слышишь, сама, а не дяди с толстыми кошельками, сделала себя. Я доказала миру, что можно быть красивой женщиной и при этом добиваться вершин успеха в бизнесе.
Саге тоже было почти тридцать, и те три года, что разделяли его и эту пьяную дамочку, особо ничего не значили, он тоже, по сути, добивался всего сам, только не орал об этом на каждом углу. Когда год назад его нашёл нотариус, то двадцатишестилетний на тот момент Сага был управляющим отделения банка во Владивостоке и очень, он бы даже сказал, очень-очень усердно работал, чтоб его заметили и продвинули дальше. В отделении его даже называли «железный дровосек», потому что он мог пахать сутками, не прерываясь на еду и отдых. Его уже заметило начальство и продвигало бы дальше, если бы как снег на голову не свалилась в наследство огромная империя, которой он сейчас пытался управлять не хуже отца. Кстати, управлять, наперекор расхожему мнению, было очень нелегко, и как прошёл этот год, он попросту не заметил, полностью погружённый в работу.
Жил Сага по-прежнему в квартире отца, в его собственной, что заставил купить Вениамин, всё ещё шёл ремонт. Хотя в последнее время казалось, что Веник просто подворовывает на ремонте, вместе с бригадиром, который был его протеже.
«Надо после праздников проверить», — поставил тут же себе задачу Сага.
Когда же у него выдавались свободные вечера, он перебирал в квартире бумаги, сувениры и огромную коллекцию антиквариата, в тайне мечтая найти записку, написанную отцом специально для него. Но ничего подобного не было, если не считать старую переписку отца с матерью Саги. Хотя сейчас ему хотелось бы, чтоб он ту переписку не находил и не знал, что, по сути, сам виноват, в том, что отец с ним не встретился.
По вещам Сага пытался понять, каким был батя. «Батя» — как же ему хотелось сказать это слово в детстве, когда его друзья жаловались на своих, или наоборот, гордо сообщали, что они с «батей» в воскресенье идут на рыбалку, Сага завидовал им белой завистью и наедине с собой проговаривал это слово, словно примеряя к своей жизни. Но, видимо, не судьба.
— Не знаешь, вот это убожество зачем? — спросила его Анна, протянув руку с действительно грубым на вид браслетом, что надели им охранники на входе, и, допив бокал до дна, сама ответила на свой вопрос: — А я тебе скажу: потому что всем нужна власть, понимаешь, всем. Даже устроителям этой сраной вечеринки. Люди сразу хотят показать, кто здесь хозяин. Зачем я вообще сюда приперлась, идиотка. Захотелось Нового года как в кино, настоящего праздника. Вот ты знаешь, смотришь кино всякое, ну особенно старое, и там люди счастливые, серпантин вверх, все друг другу чего-то желают, танцуют, и думаешь, вот бывает же такое — и я так хочу. А на деле-то не бывает, ерунда все это киношная. У меня еще ни одного Нового года нормального не было. Вот сто лет не отдыхала, нечего было и начинать.
«Всё, — подумал про себя Сага. — Пора и мне уходить. Веник, видимо, не придёт. Здесь я согласен с воительницей Анной, зачем я вообще согласился на эту авантюру? Да еще и этот спортивный костюм. Наверное, надо перестать верить брату, не просто так ему не верил батя. И наконец-то сниму этот ужасный давящий браслет», — подумал Сага.
Только он направился к дверям, оставив пьяную воительницу разговаривать самой с собой, как музыка прекратилась и зал мгновенно опустел. Сага настолько пришёл в шок от того, как люди, словно по команде, одновременно вышли в потайные двери, которые, видимо, скрывались за экранами, что даже остановился на полпути, оглядываясь.
В одно мгновение большой зал, наполненный красивыми людьми, опустел. Пропали и танцующие гости, и услужливые официанты.
Хотя нет, в нём всё же осталось несколько человек.
Всё это было так театрально и так неожиданно, что Сага передумал быстро уходить и просто встал у двери, ведущей в гардеробную, чтоб всё же понять, что происходит. Остальные оставшиеся, видимо, решили поступить так же, он насчитал восемь человек, включая себя. Звенящая тишина — вот что ещё подчёркивало этот поворот событий: ни музыки, ни стука обуви о паркет, ни звенящих бокалов, которые до этого разносили пропавшие вместе со всеми официанты.
— Что происходит? — первым решился спросить мужчина лет сорока, сидевший с бокалом виски в углу зала, и которого Сага честно до этого даже не замечал. Его голос разнёсся по залу и отозвался эхом.
— Я не знаю, — ответила ему пожилая дама лет шестидесяти, сидящая в инвалидном кресле из другого конца зала. Пустота наполнила его, и эхо стало просто музыкальным, позволяя людям, не напрягаясь, разговаривать с разных частей комнаты. — Не знаю, но могу сказать наверняка, что ничего хорошего. Вы чувствуете в воздухе привкус страха? — задала она странный вопрос, но остальные промолчали.
«Чувствую», — почему-то захотелось ответить Саге, но он тоже сдержался.
Люди продолжали молчать, просто переглядываясь меж собой.
Только Сага подумал, что на сегодня глупостей достаточно, как на втором этаже, где были установлены зеркальные стекла, рамы раскрылись, и на импровизированный балкон вышла женщина. Она была похожа на директора школы, в которой он учился. Серый костюм, шишка седых волос и большие очки — всё это делало образ полным, но каким-то уж очень кинематографичным, и Сага понял, что просто началось представление. Конечно же, мысль, почему оно проводится для восьмерых человек, промелькнула у него в голове, но он решил на ней не зацикливаться и, как и планировал минуту назад, пошёл к выходу.
— Я приветствую вас, господа, — услышал он за спиной. — Меня зовут мадам Секретарь. Поздравляю вас с наступающим Новым годом.
«Ну точно, — подумал Сага. — Дурацкое представление. Пора домой к Матвею и бутылке красного сухого».
Перед дверью, в которую он входил полчаса назад, стояли два огромных амбала-охранника. Сага попробовал пройти между верзил, но они грубо оттолкнули его, и один сказал:
— Вернитесь в зал.
— Не пускают? — услышал он вопрос за спиной.
Это оказалась пожилая дама на инвалидной коляске.
— Ну, как я и предполагала, — произнесла, как показалось Саге, очень радостно, одновременно проворно развернувшись, поехала обратно к балкону, с которого выступала мадам Секретарь. — Ничего хорошего сегодня не будет, и это хорошо, — услышал он слова отъезжающей женщины, и вновь почему-то стало очень страшно.
— Вам оказана огромная честь принять участие в Новогодних играх. Отказаться вы не можете, уйти тоже, только победить. В ваших браслетах яд и устройство для инъекции. Снять их, как вы понимаете, тоже не сможете, и отключить даже не пытайтесь, поэтому не рекомендуется шуметь, кричать и возмущаться. Одно нажатие кнопки — и вы мертвы. Вас не будут искать, все ваши несчастные случаи, которые, к слову, не будут никого волновать, уже подготовлены. Утром, в 05.00 утра по московскому времени, один из вас, тот, кто победит, выйдет отсюда с сумкой, в которой будет лежать пятьдесят миллионов рублей наличными.
— Что твою мать, за чушь?! — крикнула Анна. — Вы хреновый тамада, и конкурсы у вас так себе.
Мадам Секретарь услышала её и что-то нажала в своём планшете. В тот же миг на экранах вокруг появилась надпись: «Первое предупреждение, игрок № 6».
— Какого это я номер шесть? — опять пьяно хохотнула Анна. — Я всегда номер один.
Сага посмотрел на свой браслет и увидел цифру 2, которой раньше не было, а в углу экрана, вроде как показатель заряда батареи, с тремя делениями.
Стараясь не привлекать к себе внимания, он подошёл к Анне и, взглянув на её браслет, убедился в своей догадке. На нём светилась цифра 6, и у зарядки было уже не три деления, как у Саги, а два.
— Чем быстрее вы осознаете, что всё по-настоящему, тем больше у вас шансов выжить. Я помогу вам. Знайте, вас сюда продали, как скот, и вот те, кто это сделал, получили приличную сумму. Они же и будут свидетелями тех несчастных случаев, что с вами произойдут, если вы проиграете. Хотите отомстить им — выиграйте! Номер один, — монотонно продолжила читать со своего планшета мадам Секретарь, словно разнарядку. — Вас продал ваш внук.
Сага оглянулся и увидел, как побледнел тот самый мужчина в возрасте, который танцевал с рыжей девушкой. Он переводил взгляд со своего браслета на мадам Секретарь и молчал. Саге даже показалось, что старика сейчас хватит удар. Но продолжать за ним наблюдать дальше не мог, потому что речь зашла уже про него самого, но он и сам уже догадался, что услышит.
— Номер два, — прозвучал спокойный голос мадам Секретарь. — Вас продал ваш брат.
— Я могу дать вам больше в три раза и уйти отсюда? — спросил он громко, чтоб она, а главное те, кто за ней стоит, услышали его. Он пока не понимал, как лучше себя вести, не в его характере было принятие быстрых решений. Ситуацию надо было сначала обдумать и рассмотреть со всех сторон.
— Правила игры вступили в силу, когда вы надели браслет, и обсуждению не подлежат, — ответила ему мадам Секретарь, чем, надо сказать, сделала исключение, обратившись к отдельному человеку и продолжила дальше читать текст с планшета.
Сага тем временем в уме хаотично просчитывал пути отхода — выломать дверь, запрыгнуть на балкон, — прикидывал, правда ли про яд, но то, что его действительно продал Веник, даже не подвергалось им сомнению и было взято за аксиому. Он даже на секунду поразился, что не почувствовал боли от этой новости, словно всегда предполагал такой исход событий.
— Номер три, — через пелену своих мыслей услышал Сага. — Вас продал друг.
Мужчина лет пятидесяти пяти с волосами до плеч, что зашёл в зал с блондинкой в чёрном платье, взглянул на браслет и сказал, так тихо, что мадам Секретарь на своём балконе, скорее всего, не услышала:
— Этого не может быть, он не мог.
— Номер четыре, — продолжала оглашать список мадам Секретарь. — Вас продали сюда родители.
Спутница же того самого, не верящего в предательство друга мужчины, тихо ойкнула и больше не произнесла ни слова.
— Номер пять, — продолжила свой страшный перечень мадам Секретарь. — Вас продала подруга.
Красивая рыжеволосая девушка, охотница на олигархов, не шевелилась, но Сага увидел, как по её щекам текут слёзы. Скорее всего, давно текут, просто он не смотрел на неё и не видел, что её лицо уже красное.
«Не получилось поймать миллионера», — злорадно подумал про себя Сага и тут же одёрнул себя. Обычная мысль в изменившемся контексте, казалась кощунственной. Похоже, они сейчас все в одной лодке, даже она.
Мадам Секретарь же было плевать на них, и она продолжила:
— Номер шесть, вас продала сестра.
— Старая сука, — зло хохотнула Анна.
— Номер семь, — объявила мадам Секретарь.
— Я здесь, — откликнулась пожилая дама в инвалидном кресле.
— Вас продал муж.
— Ха-ха-ха, — засмеялась в голос женщина и, подмигнув Саге, внимательно на неё смотревшему, почти одними губами произнесла: — Царствие ему небесное.
— И номер восемь… — Мужчина лет сорока, спортивного телосложения, который так и сидел в дальнем углу комнаты, молча поднял руку. — Вас продала жена.
Он никак не прокомментировал, а лишь встал со стула и направился в сторону балкона.
— Сейчас откроются двери, над которыми будет написано ваше число. Внутри вы найдёте все инструкции и правила. Первый раунд начинается. Победит сильнейший.
В этот момент тот самый, проданный женой мужчина, подойдя к балкону, подпрыгнул, схватился за край и попытался подтянуться на руках, именно так, как просчитывал Сага пять минут назад.
— Прекратите, — спокойно сказала мадам Секретарь, но ему было всё равно. Он подтянулся на руках и попробовал взобраться, но не мог. Только тогда Сага понял: мадам Секретарь — голограмма, нет там никакого балкона, только рамка, за которую и схватился мужик. — Неподчинение — самый страшный грех. Такие выпады будут караться без предупреждений. Сразу ликвидация, — спокойным голосом заключила мадам Секретарь и нажала на кнопку.
Мужик дернулся и упал на пол без чувств.
— У вас минута, чтоб зайти в свою дверь, иначе вас ждёт то же самое, — заключила Мадам Секретарь и исчезла.
В этот же миг открылись двери, прямо в экранах, где ещё пять минут не было никаких проёмов, и над каждой светилось число.
Сага бросился к мужику и проверил его пульс. Он не прощупывался.
— Посмотри зрачки, — сказала вмиг протрезвевшая Анна, и он увидел, что остальные подошли к нему и наблюдают.
— Дай я, — произнесла она и, встав на колени рядом с мужчиной, подняла ему веко. — Он мёртв, — заключила ещё недавно бойкая мадам ошарашенно. На огромных экранах секундомер отсчитывал время до закрытия дверей.
— Что делать? — еле выговорила рыжая девчонка, переводя взгляд с секундомера на него.
— Сейчас по комнатам, — скомандовал Сага, видя, что до закрытия осталось десять секунд. — Там будем действовать по обстоятельствам. Быстро по комнатам! — закричал он на впавших в ступор людей.
От его крика все очнулись и разбежались по своим номерам. Сага тоже влетел в свою дверь под номером 2 и услышал, как щёлкнул замок за его спиной.
Не обращая ни на что внимания, он сел на пол и стал щипать себя. Мама его в детстве учила: когда снится плохой сон, ты должен себя ущипнуть, и проснёшься. Но вот сейчас проснуться не получалось. Боль от собственных пальцев говорила о том, что это действительность. Ужасная, но действительность. И, словно бы в подтверждение, прозвучал механический голос:
— Приветствую тебя, игрок номер два. Сегодня ты можешь победить!
Тем временем на балконе.
— Не кажется вам, господа, что это было жестко? — спросил Фиолетовый, поправив свою маску соответствующего цвета.
— Вы о чём? — хохотнула Белая. — О том, что мы убиваем? Ну так правила оговаривались заранее. Или вы о том, что дисквалифицировали именно вашу ставку?
— Я о том, что ему надо было дать шанс, — возмутился Фиолетовый. — Почему-то у этой пьяной дуры под номером 6 всего-навсего забрали одну жизнь, а моего сразу дисквалифицировали. Это нечестно, — как-то по-детски закончил он.
— Ну, во-первых, — не выпуская трубку изо рта, вставил Серый. Ему очень шло это имя: седые волосы, выбиваясь из-под серой маски, давали полное право называться Серым. — Вы не должны оскорблять мою ставку. Насколько я помню, а я уже давно в этом клубе, намного дольше, чем вы, — указал он трубкой на Фиолетового, которому совсем не шло это имя, потому что он выглядел довольно прозаично: лысоватый, толстоватый, невысокий мужчина с ярко-фиолетовой маской смотрелся комично. К тому же постоянное поправление им маски казалось тиком. — Потому я помню то время, когда за оскорбление чужой ставки маски наказывались.
— Это так, — подтвердила мадам Секретарь.
— Ставить на самого сильного мужчину, скажу я вам, мой друг, — это моветон, — улыбнулся Серый, хоть этого и не было видно, но по голосу явно угадывалось. — Вам правда казалось, что он всех победит? Конечно, он не старик-бывший клоун, который хоть и выглядит ничего, но свои семьдесят пять прожил. Он не певец-неудачник, который в свои пятьдесят пять успел спиться несколько раз и, хоть сейчас в завязке, его тело, а самое главное, мозг, уже не ахти. Ну и, конечно, он не двадцатисемилетний пацан, который, скорее всего, без мозгов, да и здоровье его под вопросом. Мажоры быстро стареют, потому что балуются чем не надо. Поэтому вы думали, что ваша ставка точно выигрышная? Ах да, и девочек вы вообще за игроков не считаете? Но всё это очень глупо, очень! Всё, что вы думали до этого, в целом, конечно, относительно верно. Единственное — вы сделали неправильный вывод из этого ряда причин. Именно ваш протеже настолько крут и адекватен, находясь в самом расцвете сил, что именно он попробует сопротивляться. На него не подействуют ни запугивание, ни устрашение, ни двадцать пятый кадр.
— Вы правда верите, что он работает? — поинтересовалась Черная. Пожилая дама молча наблюдала за перепалкой. Остальным маскам казалось, что она сейчас мысленно была не с членами клуба, а где-то далеко, но выходит, это было обманчивое мнение.
— Я не верю, я это хорошо знаю, — ответил Серый. — Первые эксперименты с подсознанием проводились ещё в 1957 году в США. Тогда довольно амбициозный исследователь рынка, некто Джеймс Вайкери предложил журналистам посмотреть короткометражный фильм о рыбе. Да-да, просто о рыбе. Между кадрами фильма вставлялись кадры с надписями «выпей колу» и «съешь попкорн». Они длились всего 1/24 секунды, но повторялись регулярно. Уже через пять минут просмотра люди стали вставать с мест и выходить в холл кинотеатра, чтобы купить попкорн и кока-колу. К концу фильма это сделали все участники эксперимента.
— До сих пор действие двадцать пятого кадра остаётся под вопросом, — вставила Белая, — но мне кажется, эту тему закрыли именно потому, что она реально работает.
— Да, — согласился Серый. — Потом пошли предположения о том, что двадцать пятый кадр воздействует на нервную систему и частое его использование может свести человека с ума, и одновременно — что это не работает. Надо сказать, гипотезы противоречили друг другу, но итог один: идею просто замолчали. Сейчас наши ребята в зале «Праги» очень долго пробыли среди экранов со спрятанным словом «страх». Те, что более внушаемы, заметно нервничали ещё до происшествия с восьмым номером. Кто же более устойчив, откладывал эту мысль в подсознание, но получив подтверждение в виде реальной смерти одного из участников, тоже испугался. Так что они уже достаточно подготовлены для подчинения, а для первого этапа, ознакомительного, этого достаточно.
— Вы заметили, как они не поспешили помогать восьмому? К нему подошли только мальчик под номером два и впоследствии ваша пьяная шестёрка. А ведь они все, по сути, неплохие люди, — сказал Зелёный грустно, сильно шепелявя. — Неужели страх так меняет людей?
— Страх, конечно, меняет, но конкретно в этом случае сработало «правило толпы», — спокойно пояснил Серый. — Диффузия ответственности. Давно изучено, что, действуя в коллективе, человек отдаёт меньше сил на решение задачи. Например, в перетягивании каната он будет тянуть с меньшей силой, чем если бы тянул его один. Так же, как и в нашем случае, люди в коллективе боятся брать ответственность на себя, перекладывая её на другого члена команды. Если бы каждый из наших участников остался один на площадке, то он быстрее бы подошёл к умирающему.
— Вы психолог? — спросил с вызовом Фиолетовый, вновь поправляя маску пальцами-сосисками.
— Напоминаю, — прервала их диалог мадам Секретарь, — что у нас запрещено разговаривать на личные темы.
— Я скучающий философ, — всё же ответил ему Серый своим скрипучим старческим голосом.
— Ну тогда скажите мне, философ, — вступил с ними в дискуссию Красный, на вид самый молодой из игроков. — Стоит ли отпускать в этот раз победителя с выигрышем? Да, до этого мы так делали, но это всегда риск.
— А вы кровожадны, — отметила между делом Черная. Она посмотрела на огромный перстень с красным камнем на своей руке и, поцеловав его, продолжила: — Всё должно быть честно, иначе игра не имеет смысла.
— Я согласен с дамой в чёрной маске, — кивнул Серый. — Всё должно быть честно. Если я знаю, что всё равно никто не выйдет из этого зала, зачем мне тогда вообще за кого-то болеть? Вот господин Фиолетовый, потеряв своего игрока и, как следствие, свою ставку, сейчас может сделать вторую, на чужого игрока. Да, это будет затратно, к тому же коэффициент выигрыша понизится, но азарт игры от этого не уйдёт, а вот невозможность победы похоронит игру полностью. Помните, как раньше в Советском союзе говорили: «главное не победа, главное участие», так вот это ложь. В любом соревновании главное победа, именно поэтому второе место всегда проигрыш, даже если ты стоишь на пьедестале и держишь в руках серебряную медаль. Победитель, чемпион — всегда один, это и есть главное, за что мы любим любые соревнования и как участники, и как игроки. Вы все, — Серый обвел вокруг рукой с трубкой, — вы все первые, поэтому вы и здесь. Остальные там, — и он указал на окно балкона.
— На счёт победителя не стоит переживать, — прошепелявил Зелёный. — К концу игры он уже будет настолько замаран, что сам никуда не пойдёт жаловаться и никому ничего не расскажет.
— Даже если и расскажет, — вступила в разговор мадам Секретарь. — Вы же не первый раз с нами играете, господин Красный, насколько я помню, это ваша вторая игра?
— Совершенно верно, — подтвердил Красный.
— Ну… — немного засомневалась мадам Секретарь. — В тот момент, как наш победитель проснётся у себя дома с сумкой денег, в этом здании не будет ничего напоминающего об игре, только разбитый зал и старые ремонтные леса. Вас игроки не видят, и потому, если наш герой и пойдёт в полицию, то его рассказ будет звучать как бред сумасшедшего после возлияний в Новогоднюю ночь.
— Но он может рассказать о тех семи, которые не выйдут отсюда, и полиция увидит подтверждение его слов в том, что они все будут мертвы, — возразил Красный. Было видно, что он волнуется.
— Ну, во-первых, они не знают друг друга, — начала объяснять мадам Секретарь, кажется, теряя терпение.
— Так познакомятся, — вставил Красный. — Вот тут, в этапах, это даже прописано, черным по белому или вы не читаете сценарий?
— Это да, и поверьте, тогда станет ещё интереснее. — мадам Секретарь еле сдерживалась и это было видно всем. — Во-вторых, повторяю, мы позаботимся об этом. У вас нет повода не доверять нам. Именно за это вы нам и платите.
— Причём очень хорошо, — словно упрекнул Красный и демонстративно отвернулся.
— Вы злитесь, потому что вам досталась женщина в инвалидном кресле, — сказал Зелёный. — Будьте мужчиной и примите это как данное. У меня тоже библиотекарша, но я всё же буду верить: иногда женщинам просто везёт.
— Есть правило, что всё решает случай. Все маски, кроме тех, кто сделал слепые ставки, тянут жребий на очередность выбора своего игрока. Вы вытянули последний номер, и вам досталась дама под номером семь. Всё честно, всё по правилам, — сказала мадам Секретарь.
Красный только громко хмыкнул и ничего не сказал.
— А знаете, как их подбирают? — спросил у Красного Серый, затягиваясь трубкой. Он всё время пытался сгладить ситуацию внутри коллектива масок. — Это очень увлекательно. Тот, кто банкует, может участвовать в этом отборе. Когда в прошлом году это выпало на мою долю, я побывал в центре игры. О, это целое представление. Возможно, вы слышали про психологический портрет в OSINT? Нет? Странно, вы ведь такой молодой человек, — удивился Серый. — Я думал, все люди до сорока увлечены новыми технологиями. Ну да ладно, это всего лишь стереотипы. Конечно же, мы все разные.
Серый говорил и говорил, не дожидаясь ответов на свои вопросы. Со стороны казалось, что просто одинокий старик, наконец добравшись до свободной аудитории, пытается восполнить нехватку внимания, но это было не так. Если изначально разговор затевался между Серым и Фиолетовым, позже присоединилась Белая и Красный, то сейчас все маски, включая Чёрную, Зелёного, Жёлтого и Синего, подошли к рассказчику ближе и внимательно его слушали.
— В прошлом году команда устроителей игр ввела новый способ отбора — OSINT. Это метод изучения личности, который позволяет на основе цифрового следа определить черты характера, уязвимости, привычки и вероятные сценарии поведения человека.
— Профайлинг, — сделал вывод Красный.
— Нет, — ответил Серый резко и, встав с кресла, стал ходить туда-сюда то ли от волнения, то ли от возбуждения при обсуждении интересной ему темы. — В отличие от классического профайлинга, здесь анализ строится исключительно на общедоступной информации в сети. Специалисты OSINT выявляют тип личности и темперамент, анализируя человека по стилю общения, эмоциональности его постов и реакции на комментарии, особенно негативные. Там же они достают знания о ценностях человека и его мотивации, изучая, что человек репостит и какие посты поддерживает лайками и дизлайками. По цифровому же следу специалисты OSINT могут легко вычислить даже распорядок и привычки, а также в каком часовом поясе он находится. Всё это видно не только по тому, когда человек спит, а когда находится онлайн, это и фото день-ночь, и их периодичность. По этим данным можно вычислить работу и достаток, например, как часто человек меняет часовые пояса. И заметьте, это только по лайкам и репостам, с учётом того, что сам человек ничего не выставляет. Когда он постит себя, то там вообще всё намного легче, и информации о нём ещё больше. Так, например, можно легко вычислить роль человека в сообществах, является ли он лидером или пассивным наблюдателем.
— А ещё, — вставила Чёрная, — очень легко понять уровень интеллекта. Через словарный запас, грамотность, сложность обсуждаемых тем, ну и, конечно, репостов и постов.
— Но получается, — сказал Красный, — тот, кто банкует, когда участвует в отборе, имеет приоритет и может понять, на кого ставить?
— Увы и ах, — засмеялся Серый. — Когда год назад ввели это правило, то установили, что банкующий обязательно ставит слепую ставку ещё до отбора, чтобы всё было честно.
— В этом году произошло ещё одно нововведение, — добавила Чёрная. — С этого года команда OSINT ввела программу искусственного интеллекта, которая изучает фотографии в социальных сетях для определения окружения, друзей, интересов человека и предпочитаемых брендов. Так же программа занимается стилометрией — это изучение текстов. Из них они определяют людей, склонных к суициду, на случай, если от страха наш игрок сразу же наложит на себя руки. Это было бы как минимум не интересно. Так же на агрессию, бунтарство и бесшабашность. Кстати, номер восемь, на который вы, Фиолетовый, поставили, был агрессором. Он избивал свою супругу до полусмерти раз в год, а когда она убегала, то находил её, возвращал и избивал снова.
— Ужас, — сказала Белая, потягивая шампанское. — А я-то думаю, почему мне его не жалко.
— Не знаю, как сейчас это делает ИИ, — встрял в разговор Серый, — Ох, заменит нас ИИ… Так вот, но ребята мне показывали, как они это делают. Например, в тексте много «я», даже там, где вполне можно поставить «мы». Это сразу показывает эгоцентричность человека и зацикленность на себе. При этом частое упоминание «мы» тоже о многом говорит, например, что человек не хочет нести ответственность за свои слова и хочет спрятаться за спинами других. Так же, если человек любитель восклицательных знаков и капслока, то это говорит о его эмоциональной нестабильности. Частые многоточия — неуверенность, засилье смайликов — скрытую пассивную агрессию. Обилие профессионального жаргона даже в личных сообщениях кричит о том, что у человека работа на первом месте и, возможно, кроме неё ничего больше в жизни нет, а множественное использование канцеляризмов, таких как «в соответствии», «осуществлять замену» и так далее, говорят о том, что человек на самом деле менее статусный, чем хочет казаться.
— Искусственный интеллект же ищет старые цифровые следы, которые уже, возможно, затерялись в глубинах интернета, даже такие, как продажа вещей на платформах. Это тоже даёт более цельный портрет человека. Чем он жил раньше, какая история формирования его личности. Из этого ИИ легко понимает, кого можно вывести из себя, кого запугать, кому предложить новое и рискованное, а кто вообще нам не подходит.
— Вы будете повторно ставить? — спросила мадам Секретарь у Фиолетового. — Игра начинается.
— Да, — ответил тот, что-то нажимая в своём телефоне. — На номер шесть. Господин Серый меня убедил.
— Ставка принята, — ответила мадам Секретарь, взглянув в свой планшет и, видимо, увидев поступление денег от Фиолетового. — Раунд первый. Единственный раунд с актёрами, для усиления чувства присутствия в игре.
После её слов тяжёлые портьеры второго этажа разъехались, и чуть ниже, в метре, не больше, перед ними предстал кабак XIX века, который, как утверждали устроители, был предтечей ресторана «Прага». Декорации были великолепны, нанятые актёры уже вовсю играли: извозчики пили и болтали, половые разносили нехитрую еду и выпивку по столам, а за стойкой стоял хозяин и командовал ими.
— Вот примерно в таких декорациях и был основан наш клуб «Прага», записаны правила и скреплены кровью, — сказала мадам Секретарь.
— С чего начинали, к тому и пришли, — философски заметил Серый.
— Люди неисправимы, — подтвердила Чёрная грустно. — Когда им не надо думать, как заработать себе на кусок хлеба, они начинают хотеть зрелищ — больше, масштабнее, кровавее.
— Участники ещё не появились, — сказала мадам Секретарь с дьявольской улыбкой. — Но обстановка уже захватывающе интересная, как будто машина времени перенесла наших актёров назад в прошлое. Хочу напомнить, что у вас у каждого по пять копеек. Вы, управляя нашей массовкой, можете дать их все скопом или по одной через любого персонажа любому игроку, но только не тому, на кого поставили лично вы. Если за раунд вы не израсходуете свои пять копеек, это будет приравнивается к нечестной игре, и в качестве штрафа ваш актёр потеряет одну жизнь. Первый раунд — знакомство. Сначала ничего сложного. Холод.
— А вот эти персонажи, — спросил Красный, показывая на гудящую толпу внизу. — Кабак выглядел как настоящий, насколько они надёжны? Они не вступят в сговор с игроками?
— Нет, — ответила односложно мадам Секретарь.
— Однажды Филипп Зимбардо, профессор Стэнфордского университета, привел своих студентов в старую, уже давно законсервированную тюрьму, — вместо мадам Секретарь продолжил Серый. Он подошёл к Чёрной, которая сосредоточенно смотрела в зал, и встал рядом. — Половину группы он назначил тюремщиками и дал им полный карт-бланш на физическое насилие над заключёнными. Второй же половине, сделав их преступниками, он поставил задачу бояться охраны. Всем была дана задача играть очень убедительно, именно такая будет сейчас стоять перед нашими семерыми игроками и двумя десятками актёров. Так вот, охранники, будучи бывшими друзьями и одногруппниками заключённых, уже на второй день эксперимента стали проявлять садистские наклонности и психологически унижать бывших друзей, при этом демонстрируя неоправданную жестокость, выходящую за рамки задачи, оправдывая себя тем, что надо играть натурально. Но дело в том, что настоящие охранники не проявляли бы такой жестокости к заключенным, как играющие их студенты. Наши нанятые люди, мало того, что замотивированы деньгами, но они ещё и во вкус войдут, вот увидите. Их тоже подбирают специально. На прошлой игре вот такой же вспомогательный персонаж выбил игроку все зубы.
— Они тоже будут молчать?
— Конечно, да и что им говорить, — хмыкнул Серый. — Они ведь думают, что это всё такая ролевая игра. Богатые хотят острых ощущений, хотят, чтобы с ними вели себя жестко.
— Только они не знают одной маленькой детали, — добавила Белая, вставая рядом и проводя по стеклу рукой. Казалось, что она касается ржущего бородатого мужика, сидящего за ним. То, что это были вспомогательные персонажи, понять было сложно, потому что они очень точно всё отыгрывали, словно там, за стеклом, и правда находился трактир позапрошлого века. — Они не знают, что богатые, конечно же, хотят остроты, но безопасной, и потому наблюдают её из-за бронированного стекла, а там их игроки, на которых они поставили.
Усугубляло впечатление ещё и то, что их тайная комната проходила по всему периметру игрового зала для свободного передвижения в любой уголок, и ощущение присутствия не отпускало. Можно было даже спуститься на уровень ниже и вообще стоять рядом с игроком, на которого ты поставил.
— Завораживающе, конечно, — признал Серый, наблюдая всё это. — Вы чувствуете, как волнует ощущение власти? Именно от него во рту всегда появляется привкус крови. Власть и кровь неразделимы. Ты паришь над ними и гадаешь, кто выживет, а кому придётся умереть, ставя на это ставки. Они же вон, ходят внизу, смотрят почти на тебя в упор, но не видят. Конечно же, самые пытливые догадываются, что кто-то есть наверху, над ними. Так люди догадываются о существовании Бога. И вот это, вместе с властью, приравнивает хоть на несколько часов тебя к нему. А это уже не привкус крови, это уже взрыв.
— Наслаждайтесь! — как-то чересчур грустно сказала им Чёрная и отошла вглубь комнаты.
Игра началась.
Исповедь дочери «Маньяка»
1950 год стал для меня переломным, и дело совсем не в том, что я заканчивала первый класс. Просто именно в семь лет я узнала, что мой отец — безжалостный убийца.
Он сам мне рассказал об этом, очень буднично и просто.
Случилось это в мае, я пришла со школы счастливая, мое сердце радостно трепетало, и я мечтала рассказать папе радостную новость — меня выбрали командиром звездочки.
Надо сказать, что лет с пяти отец занялся моим образованием очень серьезно. Поэтому к школе я была уже очень начитанна, знала математику и правописание на уровне пятого класса, а также неплохо владела тремя языками: английским, французским и немецким. Языкам меня учил отец лично по часу в день, преимущественно вечером. Для каждого дня недели был выделен свой язык. Два раза в неделю — английский, два раза — французский и три — немецкий. Как все послевоенные дети, я считала, что это обязательно, потому как мы, советские граждане, победившие в войне, должны быть полностью готовы к новым угрозам, чтобы больше никто не застал нас врасплох.
Училась я прилежно, да, видимо, еще и генетически была предрасположена к учебе, потому как мне все легко давалось.
Так вот, забежав домой, я радостно крикнула:
— Папа, меня выбрали, я лучшая!
Хотелось сразу в одном предложении выразить все свое счастье.
Но папа не ответил, он лежал в гостиной на диване, закутавшись в одеяло, и дрожал.
Казалось, он бредил:
— Он сам не сможет, мы должны, во имя...
Я ничего не понимала: ни кто не сможет, ни во имя чего, просто потрогала его лоб и пошла за таблетками.
Дети очень быстро взрослеют, имея одного родителя. В семь лет я уже знала, какие таблетки от жара и как их надо принимать.
Спустя немного времени отец посмотрел осознанно и сказал:
— Ты сейчас обязана мне помочь, видимо, пришло твое время. Вон там рюкзак, — он показал в сторону прихожей, — ты должна отнести его в парк и отдать молодому человеку, который будет сидеть на восьмой лавочке от центрального входа.
— Что мне ему сказать? — уточнила тогда я. Мне все еще и в голову не приходило, насколько все страшно и как поменяется моя жизнь после похода в этот злополучный парк.
— Ничего, — тяжело дыша, сказал папа. Хоть температура и спала, но болезнь никуда не ушла и ломала его до слабости. — Просто поставишь рядом, сверху положишь записку и уйдешь.
Мешок был тяжелый, но мне, воспитанной в строгости и на личном своде правил, даже не пришло в голову заглянуть в него. Я все сделала, как и говорил папа, допустив лишь одну роковую ошибку: я задержалась в парке купить мороженое.
Стоя в очереди, я видела, как парень с рюкзаком, который я ему отдала, пошел не по аллее, а по тропинке в самую глубь парка. Конечно, я была удивлена этим, потому как прекрасно знала местность, и даже хотела его окрикнуть и сказать, что там просто бетонный забор соседнего завода и выхода там нет, но передумала — ведь тогда я нарушу инструкцию, а папа сказал не разговаривать с ним.
Очередь была длинная, и от скуки я разглядывала людей рядом. Маленького мальчика, очень смешно поющего маме песню. Старенького деда с палкой и огромными седыми усами. Женщин, живо обсуждающих своих мужей. Вдруг меня привлекли крики из той части парка, куда ушел парень с моим рюкзаком.
За криками последовали выстрелы, все завизжали и разбежались в разные стороны, я же осталась на месте. Мне просто не поверилось, что это выстрелы, ведь война закончилась уже пять лет назад, не могут сейчас в Советском Союзе стрелять, разве только в кино.
В этот момент со стороны густого парка показался тот самый парень с рюкзаком, а за ним бежали мужчины в милицейской форме и стреляли в воздух.
Я вновь не убежала, на этот раз потому, что страх намертво приковал меня к месту. Парень остановился, оглянулся и бросил рюкзаком в своих преследователей. Прозвучал страшный взрыв, от которого заложило уши и меня швырнуло на землю. Я, девочка семи лет, видела, как на моих глазах разорвало на части не только милиционеров, не только убегающего парня, но и еще несколько людей из тех, что стояли со мной в очереди за мороженым. От увиденного меня вырвало прямо на платье, и я провалилась в обморок.
Очнулась уже в больнице на жесткой каталке, а рядом врач разговаривал с папой:
— Ей нужен покой. Физически она, слава богу, не пострадала, но возможны нервные срывы. Понаблюдайте за ней, и если будут подозрения, сразу к врачу.
Папа молча кивал, а я еле сдерживалась, чтоб не сказать ему прямо здесь, что взорвался его рюкзак, тот самый, что я отнесла неизвестному парню.
Почему я тогда так не сделала? Не знаю. Это могло бы многое изменить в моей жизни. Скорее всего, отца бы расстреляли, а меня бы отдали в детский дом, но всего того мрака, что накрыл мою жизнь после, не было бы. Но у жизни нет сослагательного наклонения, все уже случилось, как случилось.
И вот, когда мы вернулись домой, он посадил меня перед собой и на чистом немецком языке стал рассказывать. Хотя нет. Сперва он все же задал один единственный вопрос по-русски:
— Ты говорила кому-то обо мне и рюкзаке? Милиции? Врачам?
Я ничего не сказала, лишь отрицательно помотала головой. Его такой ответ устроил, и он начал свой ужасный рассказ:
— Я, — говорил он, жестко ставя ударения на гласных, — немецкий офицер абвера Вильгельм Вебер, мое кодовое имя «Маньяк». Был заброшен в Советский Союз еще весной 1937 года. С очень хорошими документами, впервые появился в Новосибирске, по легенде — переводом с Дальнего Востока на новое место работы. Все было по-настоящему, даже профессор такой существовал, но в поезде Белогорск — Новосибирск произошла замена, на перрон с небольшим чемоданом вышел уже я. Хочешь спросить, где же теперь тот профессор Мартыновский? — вдруг спросил папа, внимательно вглядываясь в мое лицо и стараясь понять, что же я думаю. Но я молчала, с самого госпиталя не произнесла ни одного слова.
— Не стоит об этом говорить, моя дорогая, и задавать дурацкие вопросы. Итак, моя мать была русская, вот откуда я в совершенстве знаю этот варварский язык и привычки этого ужасного народа. Она бежала от революции в Германию, где встретила моего отца.
Никто не может представить, что я тогда чувствовала. Еще ребенок, у которого не устоялась психика, за один нескончаемый день помогла перенести взрывчатку, увидела, как ею убили людей, и узнала, что ее отец — «Маньяк». Кстати, на тот момент я не знала, что это означает, но была на все сто процентов уверена, что что-то ужасное.
— Я должен был осесть, жениться и перебраться в Москву. Я выбрал твою мать по происхождению. Она тоже была этническая немка с Поволжья, хотя я иногда поражался ее глупости и несобранности и ставил под сомнение чистоту ее крови, ну да ладно, это пустяки, — продолжал по-немецки говорить отец. — Моей главной задачей было идеологически подрывать страну изнутри, но делать это надо было очень осторожно, под видом патриотизма. Ты знаешь, милая… — Он в первый раз говорил со мной так увлеченно, обычно папа был не словоохотлив. — …самые страшные вещи, никому не нужные законы, запреты, которые вредили этой стране и людям, но смазанные жирным слоем патриотизма и поданные немного пафосно, проходили на ура. Махровый патриотизм прикрывал все и давал мне довольно успешно работать. Если ты спросишь, что я делал все это время, то скажу просто — писал доносы и кляузы на людей, систему. Особенно если видел что-то хорошее и какой-то прогресс. Это было даже весело.
Отец улыбнулся.
— Даже провал одного нашего агента мне удалось выкрутить на пользу рейху. Меня как специалиста-психолога привлекли к работе с ним. Ты знаешь, родная, я смотрел на него, на предателя, и мне было нисколько его не жаль. Когда его во время войны разоблачили, он быстро выдал все, что знал, в трусливой надежде, что его не расстреляют Советы. Хорошо, что наша система была придумана умнейшими людьми нации, и мы практически никого не знали из коллег по цеху. Поэтому нанести большой ущерб он не мог. Советы предложили этому гнусному предателю сделать игру, и он согласился. Ты хочешь спросить, что такое «сделать игру»? Это когда этот упырь будет отправлять нашим откровенную дезу, и русские смогут на этом играть. Меня привлекли к работе с ним, представляешь, какая ирония, — чтоб я попытался понять, не врет ли он, не ведет ли двойную игру. Тот, чье место я занял, еще живя на Дальнем Востоке, придумал идеальную систему выявления лжи и понимания языка тела и мимики. Это был своего рода прорыв, а этот бедолага из провинции оказался гением. Самое странное, что Советы, не принимая никаких новаторств, вдруг заметили его и решили продвигать. Заметили его и мы, поэтому решили, что если мы не можем уничтожить данные, ведь они уже были переданы в научный институт в Новосибирске, то должны дискредитировать систему изнутри. Быстро были изучены кандидаты на замену, я подошел почти идеально и внешне, и по образованию. И вот меня, агента абвера, заставляют работать с другим агентом… Я хохотал в голос, когда узнал это. — Отец и сейчас не сдержался и захохотал. — Хотя тогда промелькнула мысль, что наших здесь так много, что чисто статистически это должно было произойти, и это тоже подтверждало гениальность тех, кто придумывал систему внедрения. Так вот, я был тогда уже на службе в КГБ как психолог-консультант. Писал никому не нужные и явно надуманные брошюры для оперативников, как вычислить предателя. О, ты даже не представляешь, как это было забавно. Сколько обычных советских людей пострадали из-за моих рекомендаций, но да, мы сейчас с тобой не об этом. Так вот, Советы работали с ним, а там, на другом конце, в Берлине, уже знали о провале и вели свою игру. Много дезинформации наши передали через этого подонка русским. Какая-то сыграла, какая-то нет, потому что и они ему особо не верили, но это не важно, главное, что игра шла уже в другие ворота. В один момент в 1944 году было принято решение избавиться от предателя, он отработал свое. Тогда была передана шифровка, все по тому же каналу, что ему необходимо связаться с новым агентом, прибывшим в Москву. Советы не могли упустить шанс взять новичка и выпустили предателя на встречу. Конечно, под присмотром, но туда, куда ему велели прийти, уже была заложена бомба. Все, предателя не стало. Для чего я тебе это все рассказываю?
Отец вновь обратился ко мне с вопросом, на который ему не требовался ответ.
— Я хочу, чтоб ты понимала, к какой расе принадлежишь, и всегда, на протяжении всей своей жизни, была преданна идеалам Третьего рейха. Мы избранные, лучшие и умнейшие люди. Пусть и моя кровь, и твоя немного подпорчены кровью русских матерей, но по отцам мы арийцы, верные воины вермахта.
От слова «рейх» меня передернуло. Сколько я себя помнила, мне говорили, что это зло, рассказывали об ужасах фашизма, и вот мой папа говорит, что он и есть тот самый ужасный фашист, говорит, что и я фашистка по крови. Впадая в еще больший ступор, я продолжала молчать, но не потому, что у меня не было вопросов, а потому, что я не могла пошевелить языком.
— Да, мы сейчас проиграли, но это не конец. Я тоже изначально думал, что все кончено, особенно в 1947 году, когда я два года ждал, чтоб хоть кто-то вышел со мной на связь из абвера, но канал пустовал. Но на то мы и немцы, мы умнее всех наций в мире. Месяц назад по нашему каналу со мной связались. Я был уверен, что это мой непосредственный начальник, только он знал, как это сделать. Мне дали помощника, того парня, с которым ты сегодня виделась, и задание. Мы должны были на заводе, что находится за парком, взорвать большого начальника. Этот парень прокопал лаз под забором, мы ждали только команды, когда туда приедет наша цель, и вот сегодня это произошло.
Было видно, что отец устал говорить, и даже, возможно, у него снова поднимется температура.
— Да, — уже не так уверенно сказал он, — все пошло не по плану. Те люди, что погибли, это случайные жертвы, на войне так бывает, а мы с тобой все еще на войне. Да и вообще, это не люди, и тебе не должно быть их жалко. Эти мерзкие животные думают, что они нас победили, но это не так. Нас тут еще много, и мы продолжим подрывать Советы изнутри, а наша армия обязательно восстанет, неся в руках оружие возмездия, и мы победим.
Он лег на диван в гостиной и, закрыв глаза, сказал:
— Все, иди. Ты теперь знаешь, кто ты, и знаешь о своем предназначении. Канал связи работает, и мы вернем наш Третий рейх.
Он говорил что-то еще, но я уже его не слушала, я ушла в свою комнату и тут же уснула. Проспала я три дня, прерываясь лишь на то, чтоб что-то съесть и попить, и тут же ложилась опять. Но проснувшись окончательно, я поняла, что не могу говорить, вот не могу, и все. Отец сводил меня к врачу, и мне поставили диагноз — посттравматический синдром. Все работало хорошо, и голова, и тело, вот только речь отсутствовала. На вопрос отца доктору, когда же она вернется, врач пожимал плечами и с сожалением говорил, что наука тут бессильна. Меня перевели на домашнее обучение с формулировкой: «в связи со стрессом при взрыве в парке», но только я одна знала, что это неправда.
Я перестала говорить, потому что узнала, что я дочь Маньяка.
Глава 5. Раунд первый — Брага, холод Если не можешь изменить правила игры — прими их.
31 декабря, примерно 21:57 по московскому времени
У Лены руки дрожали от страха, мысли метались в голове, но она выполнила все, что от нее требовали, и сейчас стояла под дверью, которая, согласно таймеру над ней, должна была вот-вот открыться.
Ее комната под номером пять была небольшой: экран с точными указаниями на стене, вешалка с одеждой и деревянный табурет. Почему-то именно он, этот элемент мебели, ее сильно удивил, именно он, а не странная одежда, в которую было приказано переодеться. Лена, конечно же, видела табуреты раньше, у нее дома были такие же, но те были старыми, даже в их семье с доходом ниже среднего такие табуретки стояли только в кладовой, и на них стопкой располагались старые книги или тазы. Этот же был новым, совершенно новым, но сделанным в том еще, советском стиле.
С современного экрана, голосом искусственного интеллекта, звучали очень точные инструкции. Словно бы тот, кто устроил все это, боялся, что от страха Лена не сможет прочесть их, и ей надо произнести все пункты голосом, да еще и повторить несколько раз, чтоб она ничего не забыла. Пока она переодевалась, механический голос несколько раз повторял одно и то же, и сейчас, стоя у двери, Лена думала, что, кажется, выучила эти правила наизусть.
«Приветствую тебя, игрок. Сегодня ты можешь победить!
С этого момента ты номер пять.
Тебе запрещено называть другим игрокам свою фамилию и спрашивать их.
Ни в коем случае не выходи из предложенной тебе роли. Если это случится минус одна жизнь.
Заговоришь с актерами на сцене не по роли, выйдя из образа — минус одна жизнь.
Не будешь играть — минус одна жизнь.
Выход из предложенного образа —— минус одна жизнь.
Итак, действие первое происходит в трактире «Прага» в 1872 году. Это низкосортный трактир, расположенный, однако, на оживленном перекрестке, который извозчики прозвали Брага из-за того пойла, что там разливали. Обычно там собирался весь криминальный мир Москвы. Воры, убийцы, бандиты, проститутки.
Тебе необходимо: переодеться в одежду, которая висит на вешалке.
В первом акте ты «желтобилетная» — это продажная девка с документами, зарегистрированными в полиции, то есть вполне официально занимающаяся древним ремеслом. Работаешь в трактире «Прага», и зовут тебя Евдокия Семенова. Твоя задача — заработать за час 5 копеек, а как ты это сделаешь — не важно. Можешь даже украсть, тут главное не попасться до финального гонга, можешь заработать непосредственно своей профессией, разрешается абсолютно все!
Правило, которое не должно нарушаться: лично тебе запрещено разговаривать с другими женщинами-игроками. Одно слово — минус жизнь.
Во время финального гонга в кисете на твоем поясе должна быть необходимая сумма.
Если все 7 человек успеют за это время заработать нужную сумму, то будет тайное голосование между игроками.
От тебя требуется полное подчинение.
Ты видела, что произошло с номером 8. Не повторяй его ошибок. Удачи!»
Когда дверь открылась, Лена от удивления даже вскрикнула. Ей на мгновение показалось, что она попала в кино. Нет, не на съемочную площадку, а каким-то чудесным, хотя скорее ужасным, образом прям туда, в ту реальность на экране, которая кажется нам настоящей, хотя мы и понимаем, что ее создали люди.
Тот зал, откуда она уходила полчаса назад, пропал, исчез, растворился. Теперь здесь был самый настоящий кабак 19 века. Лена, конечно же, не могла это утверждать со стопроцентной уверенностью, но ей так казалось. Только сейчас, от резкого холода в помещении, граничащего с морозом на улице, она поняла, что босиком, что ей не дали никакой обуви. Ее старомодное платье с коротким рукавом, местами грязное и потрепанное, здесь, среди этих громоздких деревянных столов, грязного холодного пола и бородатых гогочущих мужиков, одетых, надо сказать, тепло, смотрелось очень органично. Но все же она страшно мерзла.
— Эй, ты, рыжая, — крикнул ей самый громкий и, видимо, самый пьяный мужик. — Девка, иди сюда. Как зовут?
Вспомнив, что она, по сути, должна играть девушку с низкой социальной ответственностью, Лена похолодела внутри, но все же подошла к веселой компании за столом, переступая уже онемевшими ногами по ледяному полу.
— Евдокия Семенова, — выпалила она и сама поразилась, как имя засело ей в голову.
— Желтобилетная? — грозно прогромыхал бородач, когда она подошла к ним, и, увидев испуганный кивок Лены, скомандовал: — Тогда садись, посиди с нами, а там, попозже, я тебе и работу дам, — пошло пошутил мужик, и остальные в голос захохотали. От грубого мужского смеха, смешанного, как ей показалось, с какой-то звериной жестокостью, у Лены свело желудок. Пятки почти примерзли к полу, и потому она невольно опустилась на лавку рядом с мужиком, поджав ноги.
— За посидеть тоже плата! — вдруг выпалила Лена, еле сдерживаясь, чтоб не начать стучать зубами от холода, и сама испугалась своей дерзости.
— Ишь ты какая, — хмыкнул мужик и задумался. — Ну ладно, я сегодня богатый, на, — сказал он и положил перед Леной монету в одну копейку. — Эй, половой, принеси девке огурцов соленых и расстегай. Да браги вашей рюмку, пусть охмелеет и согреется, больно испуганная. Ты что, первый раз что ли? Учить тебя не придется? — весело спросил бородач у Лены, и мужики снова зашлись громким хохотом.
Подошедший парень в широких брюках и белой рубахе посмотрел на Лену с нескрываемым раздражением. Она тут же узнала в нем мажора в спортивном костюме, который приказал всем разойтись по комнатам, когда люди впали в ступор после смерти человека под номером восемь.
— Будет сделано, — улыбнулся он бородачу, собирая со стола пустые кружки из-под браги, и тут же поинтересовался: — Что так широко празднуем?
— А тебе какое дело, — буркнул мужик, но, видимо, его распирало от гордости, потому что он ответил: — Я сегодня барина спас, лошадь понесла, а я остановил. Вот за это он мне золотых отсыпал.
— Наши вам поздравления, — сказал парень и добавил: — Девке надо к хозяину подойти, документы показать.
— Что так? — удивился бородач.
— Строго у нас с этим, только с документами из полиции работать разрешается, — сказал половой и кивнул девчонке.
— Да пусть идет, у меня дома жена красавица, я ей сегодня такой подарок куплю, что она меня всю ночь отпускать не будет, — хохотнул он им вдогонку.
Когда они проходили меж столов, парень неловко споткнулся, и поднос полетел на пол. Мажор, как есть, даже поднос донести не смог, Лена опустилась помочь неуклюжему собрать посуду. В этот момент в зале заиграла гитара, и зазвучал красивый мужской голос.
— Я не верю в слова, извините,
Я отныне не верю словам.
Вы не слушайте, вы поймите,
Мои мысли не по губам.
Я не верю в слова, все пустое,
Слишком много сказано вслух.
А ведь было оно золотое,
Превратившись со временем в пух.
Я не верю в слова, лишь движения,
Ваши руки и ваши глаза,
Лишь неровные прикосновения,
Скажут то, где соврать нельзя.
Лишь дыханье с привкусом ветра,
Все поведает как на духу.
Ведь слова — это только химера,
Нагребающая шелуху.
А ладошки, предатели мыслей
Не подвластные мастерам,
Перепутав слова и числа,
Обо мне все расскажут вам.
Я не верю в слова, извините,
Я отныне не верю словам.
Вы не слушайте, вы прочтите,
Мои мысли не по губам.
— Это номер три, — сказал парень, — его нарядили цыганом. Я Сага, — представился он, и она заметила, что он тоже босиком.
— Лена.
— Тут все по-настоящему, пойми, и это тебе не олигархов коротким платьем ловить. Включай немного мозг. Эти бородачи могли сделать с тобой что угодно, и те, кто смотрят на нас с балконов, были бы только рады такому повороту. Или ты за пять копеек согласна? Что смотришь на меня невинными глазами? Знаю я все про таких, как ты, и наблюдал с отвращением, как ты старика соблазняла в начале вечера, профессионально — резко сказал Сага, и, видимо, поняв, что Лена не собирается защищаться, немного сбавив обороты, спросил: — У тебя индивидуальное условие какое?
— Мне нельзя с женщинами-игроками разговаривать, — ответила она беззлобно и, взглянув ему в глаза, словно бы стараясь найти там надежду, не оправдываясь и не обижаясь на его недавний спич спросила: — Мы все умрем?
Видимо такая реакция обезоружила молодого человека, потому что он, даже не много смутившись, сменил тон.
— Я пока не пойму, что происходит, — сказал Сага. — С одной стороны, нас здесь заперли однозначные психи, но с другой, они же люди, значит, мозги у них все же должны быть. Ты поняла, что комнаты перемещались? Что, грубо говоря, они это лифты?
— Нет, — искренне удивилась Лена, вдруг перестав дрожать.
— Невозможно за тридцать минут сделать из того зала этот, просто поверь мне. Значит, здесь есть несколько залов, уже полностью оборудованных, а кабинки, в которые нас посадили, медленно перемещаются между ними, это можно понять, если закрыть глаза и прислушаться к движению. В комнате, с другой стороны, распределительный щиток. Кстати, там нет камер, как ни странно, ну по крайней мере я заметил только микрофоны. Вот, если бы могли отсоединить одномоментно управление ими и вернуться в первый зал, то они бы были к этому не готовы, и у нас появился бы шанс сбежать. Но это пока только идея, для побега надо знать схему лифтовых шахт, а это в данной ситуации невозможно.
— Спаси меня, — снова серьезно сказала Лена этому грубияну, но у нее не было на примете других спасителей, и потому, чтоб он прочувствовал ее искренность, добавила, как можно искренней: — Пожалуйста.
— Вот тебе еще четыре копейки, — он настойчиво вложил их в руку сомневающейся Лены, — теперь у тебя есть все пять. Можешь не благодарить.
— Откуда у тебя столько? — удивилась она.
— Мне дают на чай, я хорошо работаю. К мужикам бородатым больше не ходи. Похоже, эти придурки решили играть натурально, и если бьют, то от души, — он инстинктивно потрогал бок, видимо, туда недавно прилетело, — Просто пройдись по залу, поищи потайные двери, люки, да и вообще понаблюдай, вдруг найдешь какие-то зацепки. Кабеля, например, под досками, — он постучал по деревянному полу. — Если мы вырубим свет, устроив короткое замыкание, вся эта их электроника накроется, и двери откроются сами.
— Ты сможешь это устроить? — не поверила Лена, глядя на бегущий циферблат часов на браслете, что отсчитывал время до конца первого раунда.
— Я ничего не знаю, — смутился Сага — Нам надо продержаться некоторое время, чтоб я мог оглядеться. Только ты играй натурально, строй из себя захмелевшую и смейся. У меня уже отняли жизнь только за то, что я, когда вышел, не отреагировал на то, как меня окликнули.
Лена снова расплакалась.
— Что, сходила, поймала себе папика? — снова перешел на грубость Сага. — Что ж, вы, девки, такие корыстные, что вам ваши ровесники не нравятся-то, денег нет? Так он только начинает, и у него будут деньги, позже обязательно будут, но вы этот путь вместе пройдете!
Лена сначала хотела оправдаться, но потом подумала, что это ниже ее достоинства, и просто сказала:
— Путь-то мы пройдем вместе, только может случится так, что, когда я стану не такая молодая, а денег, чтоб купить себе двадцатилетнюю, у него уже хватит, он меня и бросит. Так что я не хочу, чтоб кто-то меня учил жизни. Забери свои копейки, обойдусь без них и твоих моралей. Ты ничего обо мне не знаешь!
Сага монеты не взял, поднял поднос с осколками и молча пошел к хозяину получать смачные подзатыльники за разбитую посуду.
Мимо Лены в этот момент на деревянной тачке проехала нищенка, отталкиваясь руками от пола. В ней она еле узнала элегантную даму в инвалидном кресле.
— Дай монетку, — нищенка вцепилась Лене в платье мертвой хваткой. — Ну дай монетку! — продолжала она требовать, при этом истерически хохоча.
Девушка не выдержала и протянула ей зажатые в руке четыре монеты, которые дал Сага.
— Спасибо, дорогая, — сказала нищенка, — я даже не представляла, что это будет так легко.
Только сейчас Лена поняла, что осталась без монет, которые ей так щедро отдал грубиян. Она стала оглядываться и увидела еще одного игрока, брюнетку лет тридцати, которая проверяла пульс у восьмого. Она, видимо, тоже играла падшую женщину, потому что сидела на руках у одного из бородачей и громко хохотала. Увидев испуганный взгляд Лены, она подмигнула ей и продолжила свою игру.
Срочно надо было что-то решать, где заработать еще четыре копейки. Пальцы на ногах она уже давно перестала чувствовать, и теперь, казалось, холод забирал у нее и пальцы рук. Лена стала дуть на них, хотя это не меняло ситуации.
Первая монета, та, что ей дал бородач, по-прежнему лежала в кисете.
За дальним столом она увидела красивую даму, одетую, хоть и тоже по-летнему, но дорого, в отличие от Лены, и главное — это вызвало особую зависть — она была в туфлях, пусть летних, на тонких ремешках, но все же в обуви, у которой была подошва, а это было уже не мало.
Дамой была блондинка, что продали родители, она сидела напротив противного, зализанного на пробор человека, и явно не умеючи торговалась, продавая ему кольцо.
— Не в то вы заведение пришли, мадам, — говорил он насмешливо. — Колечко-то выглядит дорого, но это вам не ломбард, я дам за него только три копейки. Это убогое место, где мужики пропивают последнее, и здесь никто не даст вам больше.
— Но это грабеж! — попыталась сопротивляться дама. — Я и так прошу всего пять копеек, оно же стоит в сотни раз дороже!
— Так идите и продайте, — явно издевался над ней мужчина.
— Ой, а вы слышали, — влезла в их разговор Лена, решив, что это ее шанс получить и свои четыре копейки. Так как разговаривать ей с женщинами-игроками было запрещено, то она смотрела исключительно на мужчину и делала вид, что говорит обращается именно к нему, при этом не забывая пьяно хихикать. — Там, за дальним столом, сидит бородач, он барина сегодня спас, и тот ему отсыпал за это аж золотых!
— Пошла вон отсюда, шалава, — брезгливо прикрикнул на нее мужчина.
— Прошу прощения, — поклонилась она, шатаясь. — Я своими ушами слышала, мечтает он своей жене подарок сделать, и я уверенна, что он готов отвалить за него не пять, а целых девять копеек прямо сейчас. Пять и четыре, то есть девять, — повторила Лена для непонятливой блондинки.
Мужчина, сообразив, что сейчас сделала Лена, в частности сбила его цену, со всей дури пнул ее сапогом в грудь, и она, отлетев к стене, сползла с нее на пол. Видимо, он попал в солнечное сплетение, потому что дыхание тут же остановилось, и грудь стало неимоверно жечь. Если честно, Лена даже решила, что это все, она умирает, потому что способность дышать, казалось, не восстановится никогда. Через пелену боли, что закрыла ее глаза, она видела, как дама встала и быстрым шагом ушла к бородачам за дальний стол.
Лена почти не почувствовала, как барыга, торговавшийся с дамочкой, уходя, пнул ее корчащуюся на полу, но уже как-то просто, без злости.
Когда же воздух все же пробился в легкие, как наждаком срезав все внутри, вернулась способность и слышать, и видеть, и понимать. На таймере оставалась минута. Недалеко старик по имени Чарли, одетый в наряд уличного циркача, показывал нехитрые фокусы и ходил на руках, только успевая складывать монетки в свой кисет, а Лена понимала, что у нее времени на то, чтоб заработать свои копейки, не осталось.
Говорят же, боль убивает все другие чувства. Видимо, от того, что она только что пережила, и у нее они все куда-то испарились и стали не важными.
Она уже понимала и даже не отрицала мысль, что вляпалась во что-то ужасное, что у нее, конечно же, не было никакого шанса победить или выбраться отсюда как-то по-другому, и это было понятно сразу, а все остальное — так, мышиная возня.
Лена даже не плакала, все слезы остались еще там, на Сахалине. Да, когда все только началось, глаза, словно вспомнив, что умеют плакать, все же выпустили слезинки тихо, без истерики, но это были слезы конкретно по Светке. По человеку, которого она боготворила и считала спасительницей, слезы по подруге, которая на самом деле оказалась врагом.
Часы пробили, и все бородачи и половые вмиг исчезли из зала, оставив там только семь человек.
«Как они умудряются так быстро исчезать? — мелькнул в голове глупый вопрос, который точно не должен был ее сейчас занимать. — Наверное, они просто долго тренировались», — закончила она свою мысль, которая, видимо, просто отвлекала от действительности своей абсурдностью.
Где-то по центру зала на парящем балконе появилась мадам Секретарь.
— Прошу вас встать на свои цифры, — прозвучал скрипучий голос.
Лена увидела, что на грязном полу появились светящиеся цифры. Вставать не хотелось, зачем, ведь и так все понятно, и она продолжила сидеть на грязном и, наверное, по-прежнему холодном полу, но совсем не чувствуя этого.
«А мне и вспомнить то нечего, — пронеслось у нее в голове — Вроде говорят, вся жизнь должна промелькнуть, а у меня видимо и не было-то ее, жизни этой. Даже в детстве ничего светлого, а черное, видимо, перед смертью не вспоминается», — думала Лена закрыв глаза.
— Осталось три минуты, чтоб встать на свою цифру, — безэмоционально произнесла мадам Секретарь.
Лена смотрела на этих потрепанных людей, что вставали на свои светящиеся места, и ей было их жалко, они не поняли еще то, что уже поняла она — никто отсюда не уйдет, все по-настоящему, это конец.
Вдруг чьи-то сильные руки подняли ее и перенесли на клетку, аккуратно посадив на пол, так как сил стоять у Лены не было.
— Лучше встань, внучка, — услышала она хрипловатый голос Чарли. — Простудишься, а тебе нельзя, тебе еще деток рожать. Возьми мои сандалии.
Лена хотела ему сказать, что он ничего не понимает, что это все, конец, и его обувь ее не спасет, но он, оставив свои неуклюжие сандалии ей, тут же вернулся на свою клетку.
Когда до остановки таймера оставалось пять секунд, блондинка, что продавала кольцо, с соседнего с Леной, четвертого номера, молча кинула ей на юбку четыре монеты.
— Итак, господа, — сказала мадам Секретарь, когда гонг прозвучал, — положите перед собой заработанные деньги, если они у вас есть.
Лена, взяв кинутые соседкой четыре копейки, добавила к ним копейку из кисета, и вновь маленькая, но все же надежда забрезжила в груди, вновь мысль, а вдруг все обойдется, пришла и не давала покоя. От нее, этой проклятой мысли-надежды, вновь стал чувствоваться холод ледяного пола, и Лена встала, положив свои монетки, куда требовала мадам Секретарь.
— Неплохо, — без эмоций сказала она, когда из-под копеек загорелся свет. Он бил из пола абсолютно перед каждым стоящим, и стало понятно, что деньги собрали все.
— Отпустите меня! — вдруг выкрикнула соседка-четверка. Она вся дрожала, видимо, окоченев полностью, хотя может быть, ее колотила от страха и отчаянья. — Я никому ничего не расскажу, клянусь! Я уеду сразу из города и потеряюсь в глубинке, отец будет думать, что меня нет, обещаю, — сказав это, она бухнулась на колени и стала биться головой о пол.
— Четвертый номер — минус одна жизнь, — объявила мадам Секретарь и продолжила, словно бы ничего не случилось: — У вас у всех были индивидуальные условия. Номер два нарушил свое — никому не помогать деньгами.
Лена в ужасе взглянула на Сагу, ведь это из-за нее он его и нарушил, ведь это ей он отдал свои деньги. Она уже, как и соседка-четверка, хотела выкрикнуть что-нибудь в его оправдание, но тут мадам Секретарь продолжила:
— Но так как ваша помощь не сыграла значения, то проступок ваш не наказывается, — подытожила она.
— Так я тебе помогла малыш, — подмигнула ему женщина номер семь, та, что отобрала у Лены деньги, отданные Сагой. — Обращайся, если что.
— Так как один игрок выбыл еще до испытаний, а вы все справились с первым туром, то было решено, что дальнейшие состязания продолжат все игроки, — сказала мадам Секретарь. — Следующий этап командный, и потому, вы будете к нему готовиться в одной комнате, а по итогу, если пройдут его все, сами будете решать, кто из вас слабое звено.
Она исчезла так же быстро, как и появилась, и Лена поняла, что мадам Секретарь не человек, а голограмма.
В полу отъехал в бок люк, и показалась светящаяся лестница, а возле нее секундомер с обратным отсчетом.
Лена уже не могла стоять на ледяном полу, она не чувствовала ног, а ступеньки казались такими теплыми от исходящего от них света, что она не выдержала и первая ступила на лестницу, уходящую куда-то в низ.
Ничего страшного не произошло, а ступеньки и правда были теплыми, хотя и не смогли быстро оживить уже онемевшие от холода ступни.
Комната светилась ярким светом, в отличие от предыдущей, а по центру стоял круглый стол с дымящимися на нем кружками горячего чая с лимоном и сахаром.
Не раздумывая ни секунды, Лена схватила кружку и, обжигаясь, начала быстро пить. Живительная влага поступала в озябшее нутро, сжигая все, но она не обращала на это внимание. Кипяток казался не проблемой, а спасением. Большего счастья Лена в своей жизни не испытывала.
Тем временем на балконе.
— Да, — грустно протянул Серый. — Обещали пощекотать нервы, а у нас тут какой-то детский сад получился.
— Так было решено общим голосованием, — напомнила мадам Секретарь. — Вы были единственным, кто голосовал за смерть игрока номер два.
— Я бы туда еще и номер пять отправил, — проворчал Серый. — Она нарушила правила дважды: сначала приняв деньги от второго, потом посоветовав четверке, как продать кольцо подороже, а ей, на секунду, по индивидуальному условию, с женщинами-игроками разговаривать было нельзя.
— Вы кровожадный, — произнесла Черная, — а я бы про вас так сразу и не подумала.
— Я не кровожадный, я азартный. Все должно быть по правилам, они на то и существуют. Если не будет правил мир погрузится в хаус, — возразил Серый. — А вот вы странная. Я наблюдал, как вы уговаривали Зеленого голосовать за прощение номера два.
— Неправда, — спокойно ответила Черная. — Вы просто сейчас валите с больной головы на здоровую. Это скорее Зеленый уговаривал меня так проголосовать.
— А может, не будем больше никого убивать? — предложила Белая. — Сейчас, как дошло до этого, меня как-то током ударило. Неправильно все это, не по-человечески что ли.
— А как же номер восемь, которого мы убили еще до начала игры? — как-то по-детски возмутился Фиолетовый и поправил сползающую маску. Видимо, он все еще не мог принять потерю своего игрока.
— Он бунтарь, и его было не жалко, — пояснила Белая просто, как будто это было основополагающая истина. — Бунт — это первое, из-за чего рушатся государства, города, семьи и судьбы. С такими резкими надо расправляться сразу, не дожидаясь момента, когда у них пройдет стресс, и они начнут уже действовать обдуманно и четко. Помните, в других играх, когда одних забивали до беспамятства другие игроки, таких резких мы уничтожали сразу. Это тоже правило клуба, которое стоит помнить и чтить. Зачем его вообще взяли на игру, он неадекватен, бил жену. Кошмар!
— А мы все прям пример благоразумия, просто немного играем на людей, на их смерть, а так, конечно, мы суперлюди, — засмеялся Красный, подкинув фишку. — Мне кажется, точно не вам, госпожа Белая, говорить что-то об адекватности, а жена… Что жена, она могла просто сама быть дурой.
— Че несешь? — брезгливо бросила Белая, отпивая шампанское. — Малолетка.
— Прошу вас не ругаться, — сказала мадам Секретарь. — Сейчас наши подопечные пьют чай с одной очень интересной разработкой фармацевтов. Она несколько спутает им сознание, подчинит волю, но самое главное предназначение этого напитка вы узнаете в финале. Я думаю, оно вам понравится.
— А нельзя было напоить их этим чаем сразу? — вновь взвизгнул Фиолетовый. — Тогда мой бы игрок был бы жив!
— Нельзя, — отрезала мадам Секретарь. — Вы должны были их увидеть настоящими, чтоб выбрать свою ставку. Слепых ставок было всего две: госпожа Черная поставила на номер пять, и господин Серый на номер шесть. Остальных вы выбирали в начале вечера, пока они гуляли между наших актеров. И вот там они должны быть настоящие. Так же этот чай сделает так, что их воспоминания об этом вечере будут очень смутными.
— Они и так ими будут, — сказал Серый. — Страх и ужас сковывают наш мозг, и он превращается в лабиринт. Все наши последующие воспоминания будут вымыслом, они будут наслаиваться друг на друга, ставя под сомнение каждое. Так уж мы устроены.
— Давайте дождемся второго раунда, — улыбнулась Черная примирительно.
— А что там у нас? — ухмыльнулся Красный. — Групповая игра, ищем крысу?
— У нас там эпоха Тарарыкина, — сказала мадам Секретарь. — Как считается, золотая эпоха и для ресторана, и для нашего клуба. Именно во времена Тарарыкина были написаны большинство законов клуба.
— И именно во времена Тарарыкина перестали убивать игроков, но ненадолго, — припомнила Белая.
— А позже вернулись к этому снова, потому как без крови оно не интересно, если без крови, можно любой вид спорта посмотреть. Хотя нет, там тоже может быть разбитый нос или выбитый зуб, — рассуждал Синий. — Так что без смертей нас по зрелищности обошел бы даже бадминтон.
Тут он неестественно рассмеялся своей шутке, но так как его никто не поддержал, замолчал.
— История циклична, — напротив грустно произнес Серый. Было видно, что он отошел уже от своего разочарования и вновь стал стариком-всезнайкой. Ну, или вновь надел такую маску, а в раздражении промелькнул как раз он настоящий. — Вы знали, что ресторан, вернее, на тот момент кабак, Семен Тарарыкин выиграл в бильярд у купца Фирсанова?
— Представляю, каково было его изумление, когда он узнал, что вместе с кабаком выиграл и тайный клуб, где маски играют людьми, — прошепелявил Зеленый.
— Не представляете, — поддержал веселье Серый. — Я прямой наследник, мой пра-пра-пра был тем членом, кто пришел в маске к Тарарыкину и все это рассказал, показывая тайные бумаги, хранящиеся в общем сейфе.
— А вам не кажется, — сказала Белая, — что Фирсанов просто испугался и так сбагрил проблемную недвижимость с довеском?
— Может быть, — кивнул Серый. — Потому как он очень скоро умер, возможно, решил подумать о душе. Но клуб никогда не был довеском, скорее ресторан служил ширмой. Не забывайте, что его членами всегда были самые богатые люди страны, и уставной капитал клуба, и взносы, и ставки — все это приносило большую прибыль, во много большую, чем ресторан.
— Думаю, подняв ставки и взносы, судя по сохранившимся документам, Семен Тарарыкин и перестроил ресторан, сделав из извозчицкого кабака модное место Москвы, где бывали и Репин, и Маяковский, и Есенин. У нас впереди гордость Тарарыкина — зимний сад, — сказала мадам Секретарь.
Жалюзи в комнате поднялись, и их взору открылся зал, полный разных деревьев в кадках, а меж ними были столики, покрытые белой скатертью.
— Второй раунд уже без актеров? — уточнил Синий. — Кстати, хочу заметить, что играли они очень натурально, так и хотелось крикнуть: «Верю!»
— Да, без участия других лиц, — подтвердила Черная. — Устроители — психологи. Просчитали, что большой игрой с актерами мы дали им надежду, что это все спектакль. Холодом мы их измотали, двадцать пятым кадром заставили перестать мыслить логически от страха, чаем мы еще немного уберем их рамки, выпустив наружу их истинную натуру, и все — можно играть дальше в свое удовольствие.
— Совершенно верно. Плюс ко всему актеры, конечно же, хорошо оплачены, и договоры с ними жесткие подписаны, но они не должны знать больше того, что здесь идет представление, в котором играют богачи, все! Это еще и безопасность. Теперь в деле только маски, игроки, ну и наша небольшая команда клуба «Прага», конечно. Все остальное сделает техника и ИИ.
Потолок в зале изображал голубое небо, но пока они разговаривали, вдруг набежали тучи, и небо, казалось, вот-вот прольется дождем.
Госпожа Черная подошла к Красному и, положив ему на плечо руку со своим огромным перстнем с красным рубином, тихо сказала:
— А откуда вы знаете про игру «ищем крысу»?
— Шаблон, — вздохнул Красный. — Сначала лишаем людей сил, а потом заставляем не доверять и грызть друг друга, так ими проще управлять. Ничего нового. Пора менять психологов в команде, пошли уже по третьему кругу, никакого креатива.
— Неправда, — сказала мадам Секретарь, проявившись рядом так неожиданно, что и Красный, и Черная вздрогнули.
— Вы оставите нас заиками! — возмутился Красный.
— В этом раунде мы можем потерять всех игроков разом, если они покажут отсутствие интеллекта и инстинкта выживания, — не обратив внимания на его возмущение, спокойно сказала мадам Секретарь. — Так что с креативом у нас все в порядке.
Когда она отошла, Красный по-мальчишески тихо сказал:
— Где же тут креатив? Убить всех игроков во втором раунде — это кринж какой-то.
Исповедь дочери Маньяка
Вот говорю тебе все это и чувствую себя собственным отцом. Словно пытаюсь посвятить в свою веру, но это не так. Я сейчас оправдываюсь и каюсь, я не такая, как он, хотя, может быть, мне просто хочется так думать.
Поверь, сейчас я исповедуюсь перед тобой.
Я жила так восемь долгих лет. Молчала и страдала, каждый раз проваливаясь в черную яму ужаса. Я перестала дружить и вообще в принципе общаться со сверстниками. Раз в неделю я ходила на почтамт и прикалывала к доске объявлений, что находилась на углу здания, листок, написанный мною. «Продам немецкую овчарку, девочка десять лет». Как объяснил мне отец, это был шифр.
Отец теперь не утаивал от меня ничего. Слава богу, особо и таить-то на тот момент было нечего, после той неудачи его командование связалось с ним и приказало ждать. Он и ждал.
Это означало писать каждую неделю эти дурацкие объявления. Они подтверждали, что у него все в порядке, он по-прежнему не раскрыт и готов к работе. В объявлении, естественно, писался не существовавший номер телефона, но его последние цифры — это день, а третьи и четвертые — это месяц, чтоб было видно, что объявление свежее и информация соответственно тоже.
Там же я должна была искать объявление: «Приму в дар щенка немецкой овчарки», но его за семь лет ни разу не появилось.
Я ненавидела себя за эти пусть и не страшные вещи. В душе я понимала, что предаю свою Родину, которой по-прежнему считала Советский Союз, и не имею права смотреть в глаза людям. Но перечить отцу не могла, на это не хватало ни детских сил, ни воли, ни, самое главное, аргументов, ведь после того злополучного рюкзака с взрывчаткой я стала пособницей фашистов, я стала дочерью агента Маньяка.
1958 год, мне пятнадцать лет, и я по-прежнему не говорю. Самым большим, да что там, единственным счастьем в жизни является чтение книг. Я читаю по книге в день и живу жизнью вымышленных героев. Мне даже иногда кажется, что там, по ту сторону книги, настоящая жизнь, а моя — она выдуманная. Ведь так не бывает, чтоб немецкий офицер, фашист жил в центре Москвы. Я продолжаю домашнее обучение. Иногда учителя из школы приходят, принимают у меня экзамены, кивают жалостливо и уходят.
— Ты, деточка, доучись только, один годок остался, — сказала мне однажды сердобольная учительница русского языка. — Без образования, да еще и калека… Очень трудно тебе будет, а так можно ведь и в библиотеку устроиться помощницей после десятого класса. Я же знаю, какая ты начитанная, и книги любишь, и авторов знаешь. Я тебе помогу. У меня в районной библиотеке работает подруга, вот куда-нибудь на бумажную работу попрошу тебя пристроить.
Но мне было все равно. Это тело не жило, а существовало, и я не думала, что дальше, только мозг проживал свои тысячи жизней на книжных страницах.
12 мая 1958 года я называю днем, когда все изменилось. Но не говорю, что к лучшему, заметь. Просто жизнь моя стала по качеству другая. Я сходила на почту и, повесив объявление, по привычке мельком взглянула на доску и уже хотела уходить, как замерла. Краем глаза я заметила объявление про щенка. Обернувшись вновь к доске, я поняла, что не ошиблась — объявление действительно висело. Взяв себя в руки, я с трудом вспомнила отцовскую инструкцию, что надо сделать, если оно вдруг появится. Итак, надо его снять и взять с собой, а на его место повесить свое. Я сняла свой листок, который уже успела прикрепить, и перевесила на то место, где висело объявление про щенка. Одна мысль, что я просто не замечала это объявление и оно висело уже очень давно, и отец будет очень зол, очень мучала меня, а потому я пошла туда, где мне было спокойно, — в библиотеку.
Это вы сейчас не любите книги, а раньше люди готовы были в очередях стоять, чтоб получить желаемый томик Кристи, Твена или Киза. В библиотеках тоже надо было записываться в очередь на хорошую книгу, и когда у мне было нечего читать из художественной литературы, то я читала публицистику или даже учебники. Мне нельзя было останавливаться, иначе я начинала думать, а это было чревато нервными срывами, такими, как произошел в тот день, когда все изменилось. Я знала, что ничего нечитанного в доме не осталось, но библиотека, в которую я ходила, вдруг оказалась закрыта. Мне бы сходить на бульвар в книжный и купить хотя бы какой-то учебник, но я решила, что до завтра ничего не случится, но ошиблась. К вечеру у меня начался приступ. Мне было так страшно и так плохо, что я не справлялась, и вдруг поняла, что единственный выход — это прыгнуть с балкона.
Я уже собралась это сделать, даже начала писать прощальную записку папе, как в дверь позвонили.
— Привет, — за дверью стоял красивый парень лет девятнадцати и очень обаятельно улыбался. — Я Иван. Мне нужен профессор Мартыновский, он здесь живет?
— Да, — ответила я и обомлела. Первый раз за восемь лет я произнесла слово. Зажав рот руками, я расплакалась.
— Ты чего? — спросил Иван участливо. — Тебя кто обидел? Так скажи, я его быстро.
Он показал кулак, довольно внушительный.
— Я боксом занимался, так что…
— Нет, — сказала я медленно, словно боясь снова потерять эту способность. — Я просто сейчас первый раз заговорила. Я после теракта в парке молчала восемь лет, — зачем-то пояснила я неизвестному человеку.
— Получается, помог тебе, — расцвел Иван. — А ты профессору кто?
— Дочь. Меня Элла зовут.
— Красивое имя, — оценил Иван. — Так мы, получается, родственники. Я сын двоюродной сестры твоего отца. Вот, с Дальнего Востока приехал. Получается, мы троюродные брат и сестра. Пошли домой, чаем меня напоишь.
Я пустила его домой, мы пили чай и смеялись. Я даже не подумала, как будет ругаться отец, что я пустила постороннего человека, как он будет зол, ведь он не профессор, и парень, скорее всего, мог видеть его фотографии и понять, что это не он. Я даже забыла об объявлении про щенка. Первый раз за восемь лет я была счастлива. Возможно, и последний, хотя нет, еще пару дней в своей жизни я все же могу вспомнить.
Глава 6. Раунд второй — эпоха Тарарыкина 1902 год Страх меняет людей, иногда до неузнаваемости.
31 декабря 23:15 по московскому времени .
Когда все согрелись, выпив свою кружку чая, то стали оглядываться по сторонам. Комната была чуть больше, чем предыдущая, но такой же формы. Лена вспомнила, что Сага говорил про лифт, и закрыла глаза, стараясь ощутить свое движение в пространстве.
— Ну что? Где голос? Вы куда пропали? Спрятались в одном филейном месте? Где инструкции? — кричала в потолок шестерка. — Ау, извращенцы! Где новая одежда? Или мне дальше шалаву играть? Удовольствие-то хоть получили?
В комнате действительно ничего, кроме стола с уже пустыми кружками, не было.
— Давайте познакомимся, — сказала женщина на доске с колесиками. — Меня зовут Авангардина.
— Конечно, давайте, — еще громче закричала шестерка, взбивая свои черные волосы, хотя они и так стояли дыбом. — Я ведь умереть спокойно не смогу, не узнав ваше имя. Это ведь самая важная информация на данный момент, спасибо, что напомнили. Я шестерка. — У нее уже началась настоящая истерика, и остальные, сидя на полу, не понимали, откуда у нее могут быть силы. — Шестерка! Вот, видите, на экране написано. А ты... — она подошла к женщине на доске с колесиками, наклонилась и, схватив ее за руку, начала трясти. — Ты, мадам, никакая не гардина, ты семерка. Вот он! — она бросила ее руку и подошла к Чарли. — Вот он — единица. Блондиночка у нас, кстати, единственная в туфлях из женщин, даже не знаю, за что ей такая честь. Вот она у нас четверка. Блатная, да? Цыган, что прилип к ней, это у нас тройка. А еще есть рыжая мелочь, — она показала на Лену. — Это пятерка, и герой у нас тут есть, мажор, думает, что командир, он двойка. Все не дамы и не господа, нет больше гардин и Ань, и Саш, нет их, есть цифры. Мы все умерли уже, какие-то долбанутые поставили крест на нашей жизни, все! Мы цифры, которые будут по очереди умирать, как тот бедолага под номером восемь, который единственный пытался бороться.
— Прекрати орать, — сказал ей Сага спокойно. — Ты этим никому не поможешь.
— А мажориков вообще никто не спрашивал. Кстати, может, это твои друзья тут над нами издеваются? А? Почему ты с нами, а не попиваешь свою текилу, глядя на экран, и ржешь над убогими?
— Приветствую вас, — вдруг прозвучал голос непонятно откуда, потому что экранов, как в прошлой комнате, здесь не было.
— О, подруга твоя объявилась, — сказала шестерка и со всего маху кинула кружку в стену. Та разлетелась на множество осколков, по счастливой случайности никого не задев.
— Вы группа официантов, — начала объяснять мадам Секретарь как ни в чем не бывало. — Работаете в ресторане «Прага» и готовите зимний сад к приему. Сам Репин будет сегодня праздновать здесь именины. Все должно быть идеально. И да, так, чтоб вам было интересней играть. Среди вас наш человек, к концу этого раунда вы можете вычислить его. Он всячески вам мешает. Путем голосования по окончании раунда один участник покинет игру, вы можете распознать и выгнать подставного. Конечно, если у кого-нибудь жизни не кончатся раньше. Удачи.
В комнате стояла тишина, никто не кричал и не плакал, никто ничего не говорил.
Вдруг в стене, в которой, казалось, не было ни щели, открылся шкаф, и из него выкатилась вешалка с вещами. На ней висели наряды официантов конца девятнадцатого века.
— Кто-нибудь понимает, что происходит? — задала Лена, казалось, риторический вопрос, но неожиданно на него ответили.
— Я понимаю, — сказала Авангардина, подняв, как школьница, руку, и все вновь посмотрели на нее внимательней. — Я и хотела рассказать, просто предложила сначала познакомиться, — пожала она плечами. — Давайте начнем заново. Я Авангардина, в прошлом олимпийская чемпионка по плаванью в открытой воде, вы можете даже меня помнить.
Как бы подтверждая свои слова, она покрутила головой, показывая себя и в анфас, и в профиль, но, не получив никакой реакции, кроме мертвого молчания, продолжила:
— Я пришла сюда сама, я, так сказать, доброволец этих игр.
— Как? — поразилась блондинка. Она все еще была одета в платье дворянки и выглядела в нем очень органично.
— Я все расскажу, но давайте все же познакомимся, так будет проще общаться.
— Да достала ты уже со своим знакомством! — крикнула шестерка.
— Наверное, она права, — вдруг перебил ее мужчина в возрасте. — Так будет проще. Меня зовут Чарли, это настоящее имя, родители назвали в честь Чарли Чаплина. Я бывший цирковой клоун, когда-то лучший, а теперь же служитель арены. Живу с внуком, ну, вы, наверное, слышали, который меня и продал. — на этих словах Чарли замолчал, казалось, что он сейчас справлялся с болью что приносило ему осознание этого факта. — Странно, конечно, ведь он существует на мои деньги, ему двадцать пять, он нигде не работает, зато мечтает резко разбогатеть. Пытается этим, как его, блогером стать, но люди смотреть его упорно не хотят. От этого он становится злой, хотя возможно и не от этого, — закончил многозначительно свою мысль клоун.
— Может, это потому, что у него нет родителей? — спросила Лена участливо, она видела, как переживает пожилой человек и ей было его ужасно жаль.
— Что за «Пусть говорят» начинается, — вновь всплеснула руками женщина под номером шесть.
Но Чарли не обратил на нее внимания и ответил женщине:
— У него есть родители. И мама, и папа, но они в разводе и у них свои семьи. Там в каждой есть дети, много детей, они живут за границей, правда в разных странах. Так вот, пожив сначала с одними, потом с другими, он решил, что не нужен никому. Вы должны знать, я его не осуждаю. Возможно, он и прав.
— Я тоже хочу представиться, меня зовут Валерия, только не называйте меня Лера, я этого не люблю, — решила присоединиться к разговору блондинка, что продавала кольцо и, по сути, спасла Лену. — Мне сорок лет, я библиотекарь. Работаю в Ленинке, вернее, наверное, надо уже говорить работала, раз это конец. Ведь так? — спросила она остальных, но ей никто не ответил, и она продолжила: — Мой папа большой ученый, у него много патентов на изобретенные им лекарства. Можно сказать, он знаменитый и богатый человек. Поэтому, когда развелся с мамой, он женился на девочке моложе меня. Пару лет назад умерла моя мама, и... — она замялась и, казалось, даже очень сильно покраснела. — Если в двух словах, меня обманули, и я осталась на улице. Папа сам позвал меня к себе жить, и я удивлена, что он так мог поступить со мной.
— Да жена тебя папанина заказала, — фыркнула брюнетка под номером шесть. — Чтобы не мозолила глаза и не претендовала на наследство. Что, девочка зря работала, старалась, старика-папулю в постели терпела, считая дни до его кончины? А тут ты появилась, вот те нате.
— Обманул, наверное, мужчина? — спросил вдруг номер три, все еще одетый в костюм цыгана.
Валерия еще гуще покраснела, но ничего не ответила.
— Я Олег, — сказал тогда он. — Мне пятьдесят пять лет, и да, я бывший солист группы «Ворон», если кто узнал. Я тоже одинок, наверное, как и все вы. Мне кажется, это именно то, что нас объединяет. Они искали людей одиноких. У меня в жизни был только друг, старый и проверенный. Хотя, что это я про него, был, вот так, быстро взял и предал его, поверив кому-то на слово. Я не думаю, что он меня продал, мне кажется, что этим просто хотят эмоционально на нас надавить.
— А вот здесь соглашусь, — вновь перебила шестерка, и все внимательно посмотрели в ее сторону — в первый раз она не ругалась, а говорила спокойно.
— Что? — не поняла яркая девушка взгляда товарищей по несчастью. — Представиться забыла? Мне кажется, они меня с кем-то попутали. Вы вот все как один терпилы, а я нет. Ну ладно, я Анна, приятно познакомиться говорить не надо, нам всем жутко тут неприятно, и я согласна с патлатым Олежеком, что на нас давят. Моя сестра старая клуша. Жила с родителями в деревне. К своим сорока пяти замуж так и не вышла, и когда родителей не стало, я перевезла ее в Москву. Она убирается у меня по дому, готовит. Ну не могла эта деревенская баба, у которой телефон кнопочный, такое замутить. Так что, подумав, соглашусь с бывшей патлатой звездой, но в остальном ребята нам крышка.
— Я Сага, — сказал номер два. — Мне двадцать семь, и я верю, что меня предал, ну, или продал брат.
— Высокие отношения у вас, у мажоров, — ухмыльнулась Анна.
И все как по команде повернулись к Лене.
Она понимала, что осталась одна, и решилась говорить честно.
— А вдруг вы последние люди, кому я могу это рассказать, — сказала она вслух.
— Так и есть, — сказала Анна и, показывая на часы над дверью, добавила. — И у тебя на покаяться есть пять минут. Нам еще Гардина должна рассказать, как она попала сюда самостоятельно.
— Меня зовут Милена.
— Ни Света, ни Лена, а Милена, — удивился Чарли грустно улыбнувшись.
— Да, Лену я придумала, как сокращенное от Милены. Сколько себя помню, я жила с теткой на Сахалине. Повзрослев, я выяснила, что мои родители погибли, и тетка по доброте душевной меня удочерила. Хотя позже я узнала, сама, съездив в детский дом, что она никакая мне не тетка, а абсолютно чужой человек, который просто решил взять приемного ребенка.
— Пять минут, — напомнила Анна и начала переодеваться прямо у всех на виду, не стесняясь ни на грамм. — Что? — Все посмотрели на нее удивленно, потому что это выглядело очень цинично на фоне рассказа Милены. — Девочки, я не мешаю, но время тикает. Я, пусть вас не коробит, очень хочу жить и приложу все усилия, так что не надейтесь на мое поражение. Продолжай, девочка-колокольчик!
— Она меня била, — сказала Милена, — унижала и не давала денег. Я всегда мечтала сбежать, когда мне исполнится восемнадцать, но после этой даты тетка стала следить за мной еще строже. Мне нельзя было выйти из дома, нельзя работать, только до училища и обратно. Но я нашла способ заработать, в училище устроилась уборщицей. Когда у меня накопилась нужная сумма на билет на самолет во Владик, я решилась на побег. В тот день тетка должна была быть на работе, но она пришла. Увидела меня в дверях с чемоданом и начала бить, бить как никогда прежде. Я не специально, я ее оттолкнула просто, а она упала, обо что-то ударилась и осталась лежать... Я улетела во Владик, но мне казалось, за мной идут по пятам, что я в розыске. Поэтому не стала там останавливаться, а решила бежать в Москву. Чтобы не светить паспорт, ехала на попутках, от города до города, от села до села. Не смотря на трагичность моей ситуации, мне это даже нравилось, ведь я никогда и нигде, кроме своей деревни на Сахалине, и не была. Так я приехала в Москву и встретилась со Светкой, как мне всегда казалось, моей спасительницей, которая меня и продала. Так что это, наверное, моя кара меня догнала.
— Ну все, бабуль, — сказала Анна-шестерка, не впечатлившись рассказом Милы. — Обряд соблюден, говори, как ты сюда попала.
— Я убила своего мужа, — сказала она спокойно и улыбнулась.
Анна коротко хохотнула.
— Я реально среди маньяков, и вы все здесь заслуженно! Слышите вы, — крикнула она. — Вы ошиблись, я никого не убивала, выпустите меня!
— Я была за рулем, когда мы попали в аварию, — продолжила семерка Авангардина. — Он сразу насмерть, а я инвалид. Я хотела умереть, но искренне верю в бога и не могу наложить на себя руки, ведь тогда мы с ним там не встретимся. В подъезде, прям у моей двери, я увидела наклеенное объявление: «Если у тебя есть лишний в твоей жизни человек — продай его», и рядом сайт. Я подумала, что такой лишний человек в своей жизни это я, и написала от имени мужа.
— Ну и почем нынче человеческий капитал? — спросил Сага, грустно понимая, что тоже самое сделал Веник.
— Недорого, — ухмыльнулась Авангардина. — Но детскому дому, куда я их перевела, любые копейки будут не лишними.
— Так зачем вы играете? — удивилась Валерия. — Почему вы просто не сдались, зачем стали собирать копейки, забрали их у этой девочки Милены?
— Чтобы моя смерть не была самоубийством, я должна бороться до конца, — пожала плечами семерка, так, словно бы ей сейчас сказали какую-то несусветную глупость.
— Итак, — вновь прозвучал голос мадам Секретарь непонятно откуда. — До выхода у вас осталось пять минут. Зал должен быть идеальным.
И все кинулись переодеваться, а Милена, сидевшая на полу и только что проговорившая вслух тот ужас, о котором даже думать не смела целый год, очень четко, в свои двадцать лет поняла две вещи: первая — людям плевать на тебя, не только на твои победы, но и на твои грехи, они важны для тебя и только, а второе — людей очень просто приучить. Вот всего несколько часов, немного угроз, холода и чьей-то показательной смерти — и все, они как бараны пойдут туда, куда ты их направишь.
— А вам не кажется, что смерть была как воспитательный процесс для нас? Ну, та, в начале, специально, чтоб напугать и заставить подчиняться, — вдруг сказала она вслух, когда все уже оделись. — Вдруг никакой смерти не было? — в надежде продолжила она свою мысль.
— Нет, детка, — покачала головой Анна-шестерка. — Он был мертв. Я бывшая медсестра и могу отличить покойников от живых.
— А может, ты подставная? — продолжила Милена, встав на ноги. — Ты специально всех пугаешь, орешь, говоришь, что все плохо. Ты специально запугиваешь нас.
— Дура, — сказала беззлобно Анна. — Лучше одевайся быстрее, осталась одна минута.
Она стала ей помогать, но Милена отстранилась.
— Я сама.
Казалось, ничего не изменилось, но после этих слов коллектив стал смотреть на Анну несколько иначе.
Первое, что чувствовалось, когда они переступили порог своей камеры, выйдя в зал, — это очень большая влажность, как в бассейне или даже, может быть, больше. Между разнообразных деревьев, от березы до пальмы, в кадках стояли столики, покрытые белыми скатертями.
Сбоку на буфете стопками возвышались тарелки и лежали вилки с ложками. Их было так много видов, что все растерялись.
— Я знаю, как надо, — сказала Валерия. Сейчас она в скромном платье начала девятнадцатого века была очень гармонична. По крайней мере, лучше Анны, которая выбивалась из этого образа своими черными волосами и яркими чертами лица. Лучше Милы, которая была несколько молода для такого платья, и, уж, конечно, лучше Авангардины, которая по-прежнему передвигалась на доске с колесиками, и платье ей очень сильно мешало.
— Ну, тогда командуй нами, — предложил Олег.
— Так, ставится сначала сервировочная тарелка, а на нее суповая. Вилки с левой, ножи с правой стороны, после ножей идет суповая ложка. Первая вилка ближе к тарелке, вот эта, — Валерия показала вилку. — Это большая обеденная вилка, следующая — рыбная вилка, а третьей лежит вилка для закусок. Про ножи: ближе к тарелке кладется большой обеденный нож для мясных блюд. Далее, как вы понимаете, они берутся парами по порядку. Если у нас слева второй лежит рыбная вилка, то и нож второй у нас тоже рыбный.
— По логике, дальше нож для закусок, — уточнил Олег.
— Нет. После суповая ложка, а после нее нож для закусок. По центру перед тарелками маленькие десертные вилка и нож, они кладутся в разные стороны. Десертная ложка ручкой вправо, а вилка — влево.
Валерия раскладывала на ближайшем столе, а все смотрели на нее и делали то же самое на остальных.
— Слева чуть выше вилок вот эта маленькая тарелка, под хлеб, на ней должна лежать салфетка. Далее справа и наискосок вверх будут стоять рюмки и бокалы. Первой, ближе к ножам, ставим эту маленькую, это рюмка для крепких алкогольных напитков, подаваемых к закускам, далее ставим бокал для сухого белого вина, подаваемого к рыбе, далее бокал для сухого красного, подаваемого к мясу, и последний бокал под шампанское, подаваемое к десерту. За рюмку ставим бокал под воду.
Милена и Сага отошли раскладывать все к дальнему столу.
— Ты почему молчал там? Даже когда тебя спросили, ответил кратко и односложно, — просила его Милена.
— Потому что не о том говорите, надо думать, как спастись. А ответил, чтоб не приставали, — сказал Сага.
— И что, ты надумал?
— Надумал. Я считал шаги, — ответил молодой человек.
— Чьи? — не поняла Милена.
— Лифта. Помнишь, я тебе сказал, что, когда мы в первый раз зашли в комнаты, это были лифты.
— Да.
— Так вот, это тоже был лифт. Я в прошлый раз считал. Он двигается шагами, причем и вверх, и в стороны. Если мы вспомним, где мы заходили в зал относительно расположения в помещении, то прошлые лифты в один шаг перенесли нас просто на этаж выше. Сейчас же движение было не настолько простым. В этот раз у нас один лифт не потому, что кому-то надо познакомиться ближе, а потому, что сейчас была сложная схема передвижения, и легче ее было сделать с одним лифтом. Вот представь, это примерное здание «Праги», как я помню внешне, — он выложил его из вилок и ложек. — Мы вошли сюда, там почти сразу лестница из пяти ступенек, и все, мы вошли в зал. Так? Так! Дальше примерно вот здесь были первые лифты. Мы поднялись на один этаж, а вот отсюда, если я все правильно понял, мы сначала двигались в бок, то есть, внутри здания в сторону Нового Арбата, и потом переместились еще вниз. Как минимум на два этажа, но, видимо, я перепутал верх и низ, потому что мы оказались на мансарде.
Мила взглянула на потолок — он и правда состоял из закругленных окон, как она раньше этого не замечала.
— Странно, такие тучи, словно уже утро, а ведь еще должна быть ночь и темно, — пробормотала она и поняла, что все больше чувствует себя заторможенной, словно бы очень уставшей.
— Нет, — сказал Сага напряженно. — Это не настоящие тучи, таких зимой не бывает. Это экраны.
— А тебе не кажется странным этот раунд, разложить тарелки? — спросила Милена. — В первом мы чуть не умерли от холода, нас по-настоящему били здоровенные мужики, явно с физической подготовкой. Я видела, как один бородач ударил нашего цыгана, тот не слабый, и то отлетел. Меня вообще, какой-то урод так пнул, что я потеряла сознание. А тут тарелки?
— Согласен, — кивнул Сага, осторожно оглядываясь вокруг. — Тут что-то не то.
— Привет, голубки, — к ним подошла Анна. — Тоже думаете, что задание со звездочкой, и эти уроды, что похитили нас, на посуде не остановятся? У меня плохое предчувствие. Что будем делать? Надо как-то бежать отсюда, а не просто выполнять их задания.
— Сага понял, что наши комнаты — это лифты, и мы двигаемся внутри здания из зала в зал, — пояснила шепотом Милена, но, увидев недовольный взгляд молодого человека, смутилась.
— Не надо, мажорик, так смотреть, — сказала Анна, заметив это. — Молодец, девочка. Нам поодиночке не справиться, надо объединяться. Ты говоришь, это мансарда, значит, должен быть выход на крышу, — рассуждала она, глядя на потолок.
— А если она одна из них? — спросил Милену Сага. — Ты же сама только что говорила?
— Мило, что ты не скрываешь своих подозрений, еще милее, что свято веришь этой девочке. Хочу напомнить, что в тихом омуте черти водятся. Если бы у меня была задача подсадить нам кого-то, то я бы выбрала либо эту девочку с ангельской мордашкой и убийством тетки в бэкграунде, или Гардину на доске с колесиками, но точно не меня. Хотя сейчас это все философия.
— Нет, — сказала Милена. — Я не с ними, я не врала.
— Потом будешь уверять нас, что ты честная, и тетку тоже грохнула за дело, а пока нам надо что-то делать, — отмахнулась Анна и крикнула уже громко, чтоб остальные тоже слышали: — Ну что, а это я так понимаю, начинается настоящая жаришка.
Милена подняла глаза к потолку и увидела молнии, сопровождающиеся немного запоздалым громом. Было ощущение, что сейчас начнется дождь, и так оно и случилось. С потолка, прямо со стекол, которые Сага назвал экранами, полило. Вот прямо из тех самых туч, что были на них изображены, и было непонятно, как это происходит.
Вода стала очень быстро наполнять небольшое помещение зимнего сада.
— Надеюсь, плавать все умеют? — спросила Анна товарищей по несчастью, когда вода поднялась уже по шею.
— Я не умею, — испуганно сказала Валерия. Только что она бойко раздавала команды про чашки, тарелки и вилки, казалось, в ней столько уверенности. Но теперь на ее лице была гримаса ужаса.
— Давай стол перевернем, — предложил Олег Саге. — Она будет держаться за него, как за плот.
Вода поднималась чрезвычайно быстро. Странно, но на ее поверхности ничего не плавало, кроме торчащих голов людей.
Сага нырнул и увидел странную картину. Абсолютно все предметы стояли на своих местах: и стол, и даже ложки с вилками и тарелками. А белые скатерти свисали со стола ровно, словно и не было никакой воды. Он попробовал оторвать стол от пола, но не смог.
— Я ничего не понимаю, — произнес он, вынырнув наружу. — Я не могу его поднять. Надо вдвоем.
— Не оставляй меня! — закричала Валерия в ужасе, цепляясь за Олега.
— Держись за меня, — вдруг сказала подплывшая Авангардина. — Что вы смотрите так, я же говорила вам, что я олимпийская чемпионка по плаванью. Я, конечно, не уточнила, что в баттерфляе, но мне кажется, любой пловец сможет не утонуть, даже с бездвижными ногами, даже тот, кто плавает брассом. Так что держись, девочка, а вы ныряйте, потому как вода так быстро прибывает, и глубина скоро станет такой, что нырять смогу только я.
Сага и Олег нырнули и обомлели. Вода была полностью прозрачная, как в бассейне, но что самое удивительное — все предметы стояли по местам, словно бы никакой жидкости и нет.
«Как в аквариуме», — промелькнула мысль у Саги.
Они с Олегом спустились вниз к ближайшему столу, но он был монолитен с полом и скатертью, которая вдруг стала как гранит, а ведь когда расставляли посуду, Сага прикасался к ней, и она была вполне себе шелковистой. Сага даже потрогал посуду, вилки, рюмки — все стояло намертво и не двигалось. Он подплыл к кадке с пальмой, хотел пощупать землю, которая должна была уже вымыться из нее, но и растение, и земля оказались искусственными, очень хорошо сделанными, поэтому, когда они зашли в зал, ничего не поняли.
Олег, поняв, что это бесполезно занятие и стол оторвать не получится, стал всплывать, а Сага, чувствуя, что еще может некоторое время не дышать, решил проплыть по периметру. На полу, в углу, он заметил большой овальный красный люк, на котором было черным по белому было написано «Слив». От радости и осознания, что это выход, он стукнул кулаком о стену, и от нее отвалился кусок. Это была странная то ли шпаклевка, то ли краска. На месте, откуда он выпал, образовался небольшой просвет. Сага подплыл вплотную к стене и заглянул внутрь. Там оказалось стекло, за которым находилась комната, обычная комната с мягкими диванами и столом, на котором стояли бутылки вина и закуски, а вокруг сидели люди в масках разных цветов: красной, синей, зеленой и черной. Сага не смог больше ничего рассмотреть, грудь все сильнее пекло от нехватки кислорода, и он со всей силы стал всплывать. Вода еще выше поднялась, и потому до поверхности было намного больше, чем он рассчитывал.
— Ахаа… — вдохнул он воздух и, продолжая тяжело дышать, огляделся. Все шестеро человек с испугом и надеждой смотрели на него.
— Если учитывать скорость заполнения водой, — сказал Чарли, — то примерно через семь минут она полностью затопит это пространство.
— Там есть люк, написано «Слив». Я попробовал его открыть, но он не поддается, нужна сила. Давайте спустимся мужиками и попробуем, — сказал Сага.
— Я не могу. Не то, чтобы боюсь, мне все равно, как умирать, там или здесь, просто не смогу даже нырнуть туда, буду бесполезен, — отказался Чарли.
Остальные молчали.
— Что-то отвалилось от стены в одном месте, то ли краска, то ли шпаклевка, я не понял, и я увидел их. Они сидят перед стеклом и смотрят на нас, как на рыбок в аквариуме. Надели маски разных цветов и попивают свое вино, глядя, как мы умираем. Так все у них там просто и буднично, что страшно, — сказал Сага. — Я не хочу быть рыбкой, я выберусь и прикончу их всех. Вы же можете продолжать спокойно умирать им на потеху.
— Я пойду, — сказала Милена, подплыв к Саге. — Я в море много плавала и ныряла, думаю, справлюсь. Кстати, ты был прав, это подвал. Она потрогала рукой потолок, до которого уже можно было дотянуться. Они просто нас здесь утопят, и все.
— Ну, поплыли, — решилась Анна. — Надеюсь, бассейн по средам не прошел даром.
— Я с вами, — неуверенно произнес Олег.
— Нет, — прервала его Авангардина. — Я лучше плаваю. Так что сиди здесь. Чарли и Валерия на тебе.
— Мажорик, калека и соплюха — команда мечты, — хохотнула Анна. — Ну давайте, пока я не передумала.
— Только давайте спускаться вон с того угла, люк прямо под ним, чтоб не терять силы зря только на то, чтоб добраться, их надо оставить на открывание люка. Второго шанса не будет к нему подплыть, мы просто не накопим столько сил, так что надо все сделать или сейчас или никогда — поставил всех перед фактом Сага — знайте, от вас сейчас зависит не только ваша жизнь, а жизнь всех нас, так что делаем сразу на все миллион процентов не экономя своих сил.
Они начали спускаться, первым к люку подплыл Сага. Они попробовали его открыть, и он даже немного поднялся, но тут же закрылся. Видимо, тяга слива была слишком сильной и держала крышку люка. Тогда Сага показал, как надо тянуть, упираясь ногами в стену, чтоб поднять его. Времени оставалось на одну попытку, и потому все, действуя на пределе своих сил, рванули его, и вода огромной воронкой стала уходить вниз. Так как люк был большой, то и воронка оказалась огромной. Подняться наверх не было никакой возможности. Сага схватился за дерево, стоящее рядом, обхватив его ногами, и руками притянул к себе растерявшуюся Милену. Краем глаза она увидела, как тоже самое сделали и женщины — Анна держалась за стул, а Авангардина за лампу. У нее была самая шаткая конструкция. Напольная лампа стала гнуться под весом пловчихи и потоком воды. Милена видела, как руки женщины соскользнули с гладкого стержня лампы, и она вместе с потоком исчезла в сливе.
Увидев, как округлились глаза Милены, и поняв, что она хочет закричать от ужаса, Сага, не придумав ничего лучше, как накрыть ее рот своим. Надо было продержаться до ухода воды, но, как ни странно, он не думал сейчас об этом, он думал о том, что ему чрезвычайно приятно целоваться с этой девицей, охотницей на олигархов. Это даже не злило, видимо, все устои, правила и эмоции были поставлены на паузу и осталась только сухая констатация фактов — ему это нравилось.
Когда вода полностью ушла, они лежали без сил на полу, не в силах даже пошевелиться. Борьба с силой воды, с желанием вдохнуть, видимо, забрала все силы.
— Где Авангардина? — спросил Чарли, подползая к ним на коленках. Ему тоже было трудно встать. Возраст давал о себе знать.
Сага молчал, Милена всхлипывала тихо, без истерики, и только Анна, тяжело дыша, ответила Чарли:
— Наша Гардина погибла смертью храбрых на выполнении важного задания. Она не справилась с водоворотом, и ее засосало в слив.
— Так может… — неуверенно сказала Валерия, подошедшая к ним с Олегом.
— Не может, — оборвала ее Анна.
— Дорогие игроки, вы прошли этот этап, — вдруг прозвучал голос мадам Секретарь. — Так как один игрок выбыл самостоятельно, то голосования не будет. Вычислить нашего человека вы сможете в следующем раунде, и да, номер семь им не был. А сейчас вы должны пройти в комнату для получения дальнейших инструкций.
Открылась дверь, и над ней загорелся таймер: тридцать секунд.
Сага поднялся и решил еще раз посмотреть в ту щелку, куда он заглядывал под водой, но там уже была темнота — вернее, наоборот, кто-то приставил лист белой бумаги с другой стороны.
Тем временем на балконе.
— Мне может кто-нибудь объяснить, что это было?! — кричал Фиолетовый.
— Это недоразумение, техническая ошибка, — сказала мадам Секретарь нервно. — Мы быстро всё устранили.
— Ошибка! — продолжал орать Фиолетовый, как обычно поправляя свою маску. — Он нас видел!
— Он видел людей в масках, — поправила его мадам Секретарь, — и длилось это всего минуту. Минимум информации. Не переживайте!
— Это очень, очень много информации, — истерично вступил в разговор Красный. — Как минимум, теперь они знают, что на них смотрит коллектив, так сказать банда, а не один человек. Предлагаю остановить игру и переиграть через месяц. Всё вышло из-под контроля и это по вашей милости мадам Секретарь, вы недостаточно хорошо подготовили игру. Вообще предлагаю проверить, за что я каждый месяц на этих дармоедов плачу огромный взнос? Чтоб поиграть раз в год? Хорошо, допустим, но за эти деньги вы должны мне здесь сделать все по VIP протоколу.
— Фу, — сказала Белая, пьяно хихикая. — Вы так говорите, потому что ваша ставка только что проиграла. Как это мелко, даже для вас, для малолеток, выращенных в тепличных условиях папочки миллионера.
— С чего вы взяли, что наш красный мажор? — тихо спросила ее Черная, стараясь не привлекать к себе внимания.
— А вы думаете, что такие деньги, которые нужны для пребывания в этом клубе, этот успел заработать сам? Даже Маск старше его. А он точно не Маск, глупостью от него попахивает, — так же тихо ответила ей Белая.
— У неё не было шанса! — громко крикнул Красный, видимо все же услышав разговор двух дам. — Зря я не отказался ещё на этапе выбора игрока. Зачем вообще брать таких? Вы это всё специально придумывали, чтоб побеждали определенные люди, ведь все сейчас понимают, что выиграет номер два, — и он со всего маха кинул в стену фишку из казино, которую постоянно крутил в руках.
— Не говорите так, — произнесла Белая, вглядываясь в уже пустой зал. — Вы знаете, когда они бултыхались там, как рыбки в аквариуме, кстати, это было впечатляюще. Особенно эти накрытые ими же столы и скатерти, которые не шелохнулись.
— Да, наши ребята, дизайнеры-инженеры, придумали очень красивый ход. Скатерти были пропитаны специальным составом, при соприкосновении с водой он мгновенно превращается в камень, ну а ложки, вилки, тарелки — это всё магниты и специальный состав предметов. Всё вместе создавало впечатление аквариума. И слив, который пытался затянуть всех в воронку, — это тоже интересное решение наших специалистов, — похвасталась мадам Секретарь, пытаясь перебить настроение в комнате.
— Так вот, когда они плавали там, я подумала… — медленно продолжила говорить Белая, проводя по стеклу балкона рукой, — а может быть, его нет, Бога этого. А есть маленький ребёнок на другой планете, где-то там, за пределами нашей галактики. Папа на день рождения купил ему нашу Землю, так, позабавиться. Вот он, этот ребёнок, и играется с нами, как с куклами, а мы плюхаемся в своём мире и думаем, что это Бог.
— Как вы с верой в Бога вообще здесь оказались? — засомневалась тихо Чёрная. — Мне думалось, что тут одни безбожники, ведь то, что здесь творится, немыслимо для нормального человека.
— Ваше предположение разбивается о слово «нормальность». Она, как и правда, у каждого своя, — возразила мадам Секретарь. — А вам, госпожа Белая, я советую больше не пить, вы так не дотянете до финала, а ведь ваша двойка, соглашусь с господином Красным, прекрасно играет, лучше, чем мы от него ожидали. Более того, портрет мажора, который нам нарисовали наши специалисты OSINT и ИИ, трескается по швам, глядя на него. Вот тебе и компьютер, вот тебе и программа психологов.
— Вот ваш искусственный интеллект и сел в лужу, — сказала Белая, разведя руками и вновь глотнув шампанского, — а сердце человеческое, его не обманешь. Я только увидела этого смешного мальчика, сразу поняла: парень стоящий. Уж что-что, а в мальчиках я к сорока годам разбираться научилась. Вижу, кто говно, а у кого стержень внутренний есть. Нет, не сможет ИИ заменить человеческую душу, а если мы всё же до этого дойдем, то оно нас и убьёт. И ещё, — эти слова Белая уже произносила жёстко, с выраженным превосходством, — не вам говорить мне, сколько и когда мне пить. Знайте своё место, Секретарь. — И, вновь вернув себе игривое настроение в голос, сказала: — С Новым годом, господа, цветные маски. С новым счастьем!
— А как наша шестёрка была прекрасна, — сказал громко Серый Фиолетовому, помня, что тот после проигрыша своего игрока сделал ставку на его ставку. — Аннушка пока нас не подводит.
— Мне, кстати, даже нравится её дерзость, — согласился Фиолетовый, — в этом что-то есть.
— Не хотите ли вы, господин Красный, присоединиться к нам? Будет прекрасная компания, и втроём играть намного интереснее, — спросил явно расстроенного коллегу Серый.
— Я присоединюсь к госпоже Белой, — сказал Красный с вызовом. — Парень мне нравится. Умный. Он словно подтверждение всем вам: мажор — не значит дебил. Человек вообще не выбирает в какой семье родится, а таким жить может быть даже сложнее, чем тем, кто родился в семье алкашей. Этот парень сильный, я за него.
— Вот это-то и страшно, — сказала Чёрная так тихо, что её никто не услышал. — Не испортил бы мне игру.
— Дорогие мои, ставки приняты, и мы продолжаем, — сказала мадам Секретарь весело, явно желая, чтобы все забыли промах команды устроителей. — Как ни странно, после революции клуб «Прага» не исчез.
— Чего же здесь странного? — усмехнулся Серый. — У советов было не меньше богатых людей, чем в царской России, а может, даже и больше.
— Конечно, состав клуба немного обновился, — подтвердила мадам Секретарь, — но основной костяк всё же остался. Люди очень хорошо влились в советскую действительность, а некоторые даже встали у руля.
— Хотел бы я почитать документы клуба за сто пятьдесят лет и удивиться фамилиям, — прошепелявил Зелёный.
— Архив клуба хранится в сейфе. Он только на время игры выезжает из банка для подписания итоговой декларации. В него вмонтирован взрыватель, который уничтожит все документы, если кто-нибудь не посвящённый покусится на них. Прочитать его могут только высшее звено команды устроителей клуба, даже я не имею к нему доступа. Даже я, если вас это успокоит, не знаю, кто вы. Так вот, с 1917 года по 1930-й здесь располагалась столовая «Моссельпрома».
— О, как же, — сказал Синий, — знаменитые рекламные плакаты Маяковского. Он был первым советским копирайтером, причём искренне верившим в то, что он рекламировал. Его слоган: «Нигде, кроме как в Моссельпроме», стал в те годы, как сейчас говорят, мейнстримом. Надо заметить, что он писал не только для этой столовой, но ещё для ГУМа и для других знаковых мест. Я коллекционирую старые плакаты и афиши, вы знаете, иные даже более интересны и ценны, чем картины. Вы даже не представляете, какие у них бывают истории. Так вот, я имею один такой плакат в своей коллекции, а если точнее, то самый первый: «Где провести сегодня вечер? Где назначить с приятелем встречу? Решенье вопросов не может быть проще: «Все дороги ведут…» на Арбатскую площадь. Здоровье и радость — высшие блага. В столовой «Моссельпрома», (бывшая «Прага»)».
Синий декламировал немного пафосно, в его голосе чувствовалось что-то актёрское.
— У вас всё? — беспардонно перебила его мадам Секретарь, не сдержавшись и закатив глаза в приступе возмущения. Да, Маяковский писал рекламу для Моссельпрома, спасибо за экскурс в историю маркетинга, но он был не обязателен.
— А вы у нас, наверное, какой-то суперпопулярный актёр, что берёт за один съёмочный день несколько миллионов, — предположила Белая, пьянея на глазах. — Только у актёров такая память на дурацкие тексты, да и зачем обычному человеку тратить на запоминание этой мути время и ресурсы.
— Таких высокооплачиваемых у нас в стране немного, — засомневался Красный, очень ловко крутя в руке игральную фишку, — и почти со всеми я знаком лично. Он не подходит, возможно, господин Синий просто любитель Маяковского.
— Или он специально шифруется, — хихикнула Белая. — Актёр ведь, играет роль.
— Господа, я напоминаю, что вы не можете раскрывать ни свою личность, ни личность других участников, — это чревато исключением из клуба. Разрешите я продолжу, — прервала их мадам Секретарь, видимо, взяв себя в руки и перестав раздражаться. — Эта веха, столовая «Моссельпрома», становится отправной точкой для нового рывка клуба. Именно на этом этапе, подразумевается, что чисто теоретически, хозяин помещения — это лишь человек, у которого здание берётся в аренду. Сам же клуб теперь стал делиться на две ветви: маски и устроители. И те, и другие либо передают свою привилегию членства по наследству, либо, если наследовать некому или же наследники кажутся ненадёжными, для надлежавшего количества масок и устроителей набираются люди извне, предварительно проходя тщательную проверку.
— Давайте уже начинать, — раздражённо пробасил Жёлтый с одышкой, голосом главного, которому всё можно, голосом, которому нельзя перечить. Но не тембр заставил всех посмотреть на него, а то, что эта маска за весь вечер не произнесла ни слова. И, видимо, чтобы добить всех, Жёлтый добавил: — А то пока из интересного только бабка, которую смыло в слив.
— Третий раунд, — объявила мадам Секретарь, и жалюзи на балконе стали разъезжаться.
Исповедь дочери маньяка
Ну что, моя исповедь должна перейти к 1961 году, к ещё одной страшной вехе в моей жизни, хотелось бы сказать, самой страшной, но, увы, нет.
Но перед этим немного предыстории.
Когда три года назад Иван появился в нашем доме, отец воспрял духом. Его даже не настолько обрадовал тот факт, что я вновь могу говорить, сколько появление этого жизнерадостного парня с ямочками на щеках.
Когда в тот день отец открыл дверь, я, понимая, что впустила в дом постороннего, очень испугалась его гнева.
Но Иван, опередив меня, выскочил в прихожую и стал обниматься с ничего не понимающим отцом, приговаривая:
— Мама просила передать, что ждет вас в гости на фирменные пироги.
Отец некоторое время молча переводил взгляд с него на меня, а потом, опустившись на банкетку, произнёс радостно:
— Обязательно приеду, у твоей матери лучшие пироги, — и тихо заплакал, вытирая скупые мужские слёзы.
Я по привычке молча, всё-таки уже три года как мой голос пропал, подошла к отцу и, взяв за руку, повела в комнату.
— Пап, там было объявление о щенке, — произнесла я тихо, вспомнив, что голос вернулся.
— Это уже не важно, — сказал тогда отец отстранённо и, уже выходя обратно в гостиную, где его ждал улыбчивый Иван, удивлённо констатировал:
— Ты вновь говоришь, это хорошо.
Позже они долго, часов пять, разговаривали на кухне. При этом отец не только закрыл туда дверь, но и послал меня в магазин за колбасой, что, по сути, в то время означало отправить с глаз долой. Потому что найти колбасу было непросто, для этого надо было обойти несколько ближайших гастрономов.
Уходя, я услышала насмешливое:
— Ну и что ты делал здесь двадцать пять лет? — спросил его Иван.
— В основном, писал доносы, — просто ответил отец.
Вечером отец за ужином не скрывал счастливой улыбки, но я не хотела у него ничего спрашивать. Почему? Я теперь точно знала определение его кодового имени и понимала, что, когда мой отец улыбается, это улыбается фашистский «Маньяк», и ничего хорошего не предвидится.
Через два месяца мы уже втроем переехали в Краснодар.
Из разговоров, что отец вёл по телефону с коллегами, я поняла, что он попросил об этом переводе, объясняя своё желание тем, что дочери нужен южный воздух. Меня же просил пока никому не говорить о том, что голос, потерянный после взрыва в парке, вернулся.
Краснодар мне понравился. Это был не город даже, по сравнению с Москвой, а так, городишко, но очень милый. Больше всего меня здесь подкупал воздух, я не могла им надышаться после загазованной Москвы, и, как мне казалось, он и стал причиной моего преображения. К семнадцати годам на меня из зеркала смотрела очень симпатичная блондинка с глазами как у отца. Они были точно такими же серыми и бездушными. Я ненавидела их, но поделать ничего не могла.
— Какая же ты красивая, — часто говорил мне Иван. Он устроился работать грузчиком на Сенном рынке и часто приносил мне какие-то вкусности: то петушка на палочке, то черешню, то клубнику.
Меня, как только я закончила школу, он тоже устроил туда в администрацию. Мне было всё равно, где работать, образование я не пошла получать. По официальной версии, обучаясь дома, я не получила необходимых для поступления в институт знаний, но на самом деле всё было по-другому. В душе я искренне считала, что не имею на это морального права. Я предатель советской страны, я паразит на теле собаки, отвратительная и никому не нужная. Единственное, что меня примиряло с действительностью, это был Иван.
Мне было ужасно жаль, что он мой родственник, потому что я была влюблена в него по уши. Представь только, девочка, просидевшая всю жизнь дома за книгами, у которой не было не только мальчика, подруг не водилось, а тут рядом красавец-брюнет, косая сажень в плече, добрый, улыбчивый, у меня просто не было шанса. Ничего, кроме его ямочек на щеках, я и не замечала.
Хотя некие сомнения всё же зарождались в моей голове. Какая сестра и какой племянник, если отец не тот, за кого себя выдает? Но так как эти мысли тянули за собой другие, про то, что Иван тогда такой, же как отец «Маньяк» и не Иван вовсе, а какой-нибудь Вильгельм, они были в сто раз хуже, чем про родство, и я их сразу обрывала, оставаясь на тонком льду самообмана — он мой троюродный брат.
Пусть лучше так, но только не фашист, не убийца тысячи невинных людей. Как сейчас сказал бы мне мой психолог, я закапывала голову в песок, причём очень тщательно подгребая сверху экскаватором, чтобы не дай бог не просочилось ничего. Да, девочка, жившая в постоянном стрессе, придумала себе другую реальность, чтоб хоть как-то защитить свою психику. Но это длилось не долго.
Десятого января 1961 года мне исполнилось восемнадцать. Отцу было, как всегда, плевать на мой День рождения, а Иван повёл меня в кафе. Для меня это был больше, чем праздник, это был фейерверк эмоций. Потом мы долго гуляли. Знаешь, зима в Краснодаре — это вовсе не зима. Там можно бродить очень долго и ничуть не замерзнуть, а домой мы вернулись глубоко за полночь. Я даже не знаю, был ли отец дома или нет, я ощущала себя настолько счастливой, что не видела ничего вокруг. Именно в этот день Иван смотрел на меня другими глазами, как на женщину, а не как на ребёнка, и я это отчётливо осознавала.
Опущу все подробности той ночи хотя бы потому, что, как я чувствовала её тогда и как осмысливаю сейчас, это две большие разницы.
Факт: мы проснулись утром в одной кровати. Я, словно протрезвев, хотя и не пила вовсе, села на кровать и, обхватив голову руками, заплакала с причитаниями, что мы наделали.
— Всё хорошо, — спокойно сказал Иван, — мы теперь с тобой муж и жена навсегда. Together forever.
Последние два слова расставили все точки над «и» — мои самые страшные догадки подтвердились. Нет, Иван говорил не по-немецки, но это ничего не меняло. Каждый человек в Советском Союзе знал, что враг переоделся, причесался, постоянно улыбается и говорит теперь по-английски.
Иван же, ничуть не смутившись, поцеловал меня, вышел на кухню и громко, наверное, чтоб я слышала, сказал завтракающему отцу, опять же на хорошем английском:
— Ты говорил, Элла знает про тебя, теперь она знает и про меня. С этого момента она с нами.
— Вы вместе? — так же по-английски совершенно спокойно спросил его отец.
— Да, — ответил Иван. — Когда всё закончится, мы уйдём отсюда, и я на ней женюсь. Самое главное, чтобы через пять дней у нас всё получилось, и мы сделали то, к чему так долго готовились. Кстати, Элла, работая в администрации рынка, нам очень поможет.
— Ты всё уже давно продумал, просто ждал этой малости — её совершеннолетия? Как благородно с твоей стороны, — усмехнулся отец.
— У меня были хорошие учителя, — ответил Иван.
Меня, как всегда, затошнило от страха, ужаса и ненависти. К отцу, к Ивану, к себе. Теперь я была не только дочерью Маньяка, но и женщиной такого же человека.
Я оделась и выскочила на улицу. Бежала, бежала, бежала, захлёбываясь своей болью и ужасом. Глядя с моста на быструю Кубань, думала сброситься, но не смогла. Знаешь, очень трудно покончить с собой, очень! Легче лишить жизни другого, поверь, теперь я это точно знаю.
— Молодец, что успокоилась, — сказал Иван ровным, даже весёлым голосом, когда я вернулась с красными от слёз глазами. — Нам надо очень многое обсудить.
Я сидела и не могла поверить, что это происходит со мной. Эти люди, отец и любимый человек, сидели и просчитывали над какими-то картами и записями, как они будут убивать ни в чём не повинных людей. Передо мной сидело уже два «маньяка», к которым я имела непосредственное отношение и которых я никак не могла остановить, потому что была одной из них.
В прошлый раз от стресса я потеряла способность говорить, сейчас же я мечтала, чтоб меня и вовсе скрутило в беспамятстве, но, к сожалению, психика уже повзрослела вместе со мной и просто искала какие-то оправдания вместо кардинальных мер.
Давай сделаем паузу, ты не против? Мне надо выпить и немного прийти в себя. Воспоминания о тех днях, о которых я буду тебе рассказывать, 15-16 января 1961 года, до сих пор мне даются с трудом.
Воды принесите мне! Эй там, за дверью! Принесите воды!
Глава 7. Раунд третий — столовая Моссельпрома Выбор есть всегда. Если нет — это уже не выбор.
1 января 01:00 по Московскому времени
Комната была та же, стол, осколки разбитой Анной кружки, пустой шкаф и их грязная одежда на полу, снятая после первого раунда. Единственное отличие — в комнате было жарко. Очень жарко!
Чарли, видимо, как самый старый, стал даже задыхаться, громко охая. Все остальные молчали, словно слова были лишними. Ими нельзя было описать то, что сейчас происходило в старой «Праге».
— Как же жарко, — сказала Анна, первой нарушив молчание. — Наши ненормальные решили, чтоб мы сдохли от духоты, а плевать!
И, видимо что-то решив, стала раздеваться. Сняв мокрую одежду, она осталась в трусах и бюстгальтере ярко-бордового цвета и села на пол.
— Да, я готовилась, — сказала она Милене на ее удивленный взгляд. — Знаешь, если встретить новый год в новом бюстгальтере, то весь год не будешь знать проблем с деньгами, а если в новых трусах, то и мужика себе нового найдешь. А если при этом в дорогом и красивом, то все удваивается. Вот я планировала взять от этого года и то, и другое. Но у чокнутых придурков на меня были другие планы. Кстати, как думаете, Новый год уже наступил?
— Наступил, — сказал Сага, тоже раздеваясь, — уже час как наступил.
Милене хотелось спросить, откуда он знает, но после вынужденного поцелуя, которым он ее, по сути, спас, она стеснялась с ним разговаривать.
Дышать в небольшой комнате было все сложнее, и ей очень хотелось поступить как Анна и Сага — раздеться.
— О, коллега решил меня поддержать, — захохотала Анна. — Друзья мои, раздеваемся, не стесняемся. На том свете я думаю, одежд нет, будем с вами готовиться. Думаю, у нас немного времени осталось привыкнуть к новому образу.
Милена устала, к тому же начал урчать желудок, вдруг требуя еды. Мокрая одежда в этой духоте комнаты становилась тяжёлой ношей, и она, не смотря на смущение, последовала призыву девушки.
— Надо же, — произнесла Валерия, единственная на данный момент оставшаяся в одежде. Она стояла по центру комнаты и оглядывала всех присутствующих. — Какая странная штука жизнь. Еще пять минут назад воды было много, очень много, и ты ее ненавидел, а теперь ты мечтаешь о глотке. Я сама во всем виновата, — вдруг сказала она уверенно и стала обводить людей взглядом, пытаясь поймать хоть чей-то ответный взгляд, видимо, говорить в пустоту ей не хотелось. Но всем было плевать на нее. Люди вяло снимали с себя одежду, единственное, ей получилось привлечь внимание Олега. Он уже разделся до трусов и, сидя на полу, снизу вверх, печально смотрел на растерянную Валерию. Было видно, что блондинка совсем выбилась из сил и физических и душевных не зная, как с этим состоянием справиться.
— Я сама во всем виновата, — повторила она уже конкретно ему, — я заслуживаю такого наказания. Более того, я заслуживаю смерти.
— О, — хохотнула Анна, — у нашей старой девы крыша поехала.
— Да, я старая дева, — вскинула подбородок Валерия, — но это не оскорбление, нет, вы сейчас просто констатировали факт моего невезения — это моя боль. Моя же вина в другом. Я убила свою мать.
— Да твою же мать! — громко выругалась Анна, пока остальные ошарашенно смотрели на Валерию, которую все считали если не святой, то юродивой. — Эй вы, уроды ненормальные. Если вы меня слышите, вы ошиблись! Я так понимаю, вы собрали здесь отмороженных убийц. Про восьмерку, конечно, мы узнать не успели, но Гардина нам рассказать успела, что мужа на тот свет отправила, потом девочка-колокольчик номер пять тетку свою грохнула, вот и старая дева решила пооткровенничать — она мать собственную прикончила. Уверена, у всех остальных тоже есть свой скелет, но со мной вы ошиблись! Я-то никого не убивала!
Ей, конечно же, никто не ответил. Тогда Анна со всей силы стукнула кулаком о стену и в порыве злости, видимо, вырвала свой красный ноготь с корнем. Кровь брызнула сначала по периметру, а потом крупными каплями закапала из пальца.
Это словно обездвижило энергичную девушку. Она сидела, смотрела на окровавленную руку и ничего не предпринимала. Милене же было страшно подходить к ней, чтоб хоть чем-то помочь, ведь получается, Анна злилась, в том числе, и на нее, да и удар об стену говорил о силе номера шесть.
— Вы не совсем правы, — вдруг вновь затараторила Валерия, снимая с себя сарафан и разорвав его на полоски, начала заматывать руку Анне. — Но, по сути, да, правы. Я влюбилась, очень сильно влюбилась, впервые в жизни. Вот вы когда-нибудь любили? — Она очень ловко, словно с бинтом, обращалась с полосками ткани. — Наверняка да, у всех в жизни много любви, вот только со мной было что-то не так.
Все молчали, не понимая, надо спасать Анну от Валерии или наоборот.
— А мы с мамой жили в однушке, старенькой, правда, но зато почти возле Кремля, и до работы мне было пять минут пешком, представляете? Очень удобно! Но она была очень маленькой, и в этом основная проблема. Ну как объяснить? Мы не могли даже вторую кровать поставить или второй диван, кухня была три квадрата и без окна. Это вообще была раньше не квартира, а кладовка в особняке купца Булошникова. А маме она досталась в наследство от ее бабки, ярой коммунистки, которая, как утверждала она сама, — тому, правда, нет документальных подтверждений, — была знакома с самим Лениным. Бабка дожила до ста пяти лет, с родными не зналась, проклиная их за недостаточную веру в мировую революцию, но вот наследство все же оставила. Я там живу с детства, и поверьте
Видимо, она в этот момент дернула резко повязку, потому что Анна вскрикнула.
— Простите, я отклонилась от темы. Так вот, мама из дома в последнее время почти не выходила, да, у нее сердце больное, давно, мне кажется, папа потому и ушел, что трудно жить с больным человеком, постоянный запах лекарств и вздохи утомляют. А у меня вот любовь впервые в жизни случилась, — Валерия говорила очень быстро и сбивчиво, зато теперь было видно, что она знала, кому все это рассказывает. Перевязав Анне палец, она держала его в руке и смотрела молчавшей девушке прямо в глаза. От этой картины у Милены мурашки бежали по коже, не смотря на дикую жару в комнате.
Анна же смотрела Валерии в ответ, не отводя глаз, и казалось, боялась дернуться.
— Вот я почему старая дева, не потому что некрасивая, ведь нет? Ты же видишь, ну посмотри, посмотри, все при мне. И волосы, и глаза, и прическа, я даже в сорок ничего себе, — Валерия на миг улыбнулась, но тут же вновь стала серьезной. — Одиночество потому, со мной случилось, что не везло постоянно, не из-за мамы и не из-за квартиры же, нет, просто патологически не везло, и все. Ну не попадался мне такой человек, чтоб как у Пушкина, чтоб он мгновения помнил, когда перед ним явилась я, а женщина это очень точно чувствует. Согласна?
— Успокойся, — осторожно сказал Олег, понимая, что все это затянулось. Он подошел к Валерии и взял ее за плечи, но она не обращала на него внимания, а продолжала шептать Анне прямо в лицо, по-прежнему не отпуская перевязанного пальца:
— А потом появился он, вот прям он. Ты представь только: тот, кого я всю свою жизнь ждала, о ком мечтала и кого уже не чаяла встретить. Он читал мне стихи, помнишь, как у Бальмонта: «Я буду ждать тебя мучительно, я буду ждать тебя года», цитировал прозу и мечтал, ты только представь, он мечтал о том же, о чем и я. О белом пароходе, представляешь, вот такая, казалось бы, не популярная мечта, а у нас она совпала. Это уже потом, в полиции я узнала, что это мошенники, и они специально собирают всю информацию о жертве, то есть, обо мне, чтоб легче ее обмануть. Понимаешь я жерт-ва, — сказала она по слогам и на минуту замолчала.
Казалось, теперь Анна боится Валерии и потому не знает, как ей себя вести.
— Отпусти ее, — снова тихо сказал Олег, и попробовал разжать ее руки, но Валерия оттолкнула его и вновь зашептала, но уже не со слезами, а со злостью.
— Но я не жертва, я убийца! Он уговорил меня так сделать, он! Но так очень легко говорить, уговорил, мол, и я не при чем, а я при чем! Я подменила лекарства матери, и вместо сердечных положила другие, про которые мой избранный говорил, что они поставят ее на ноги, но почему-то велел молчать о них и никому ни доктору, что приходил к маме, ни ей самой о подмене лекарства не упоминать. Они не вредили ей, но без своих лекарств она протянула всего месяц. А он он потом говорил, надо бежать, что все всё поймут, меня даже вызывал следователь, спрашивал. Я испугалась, продала квартиру, и он, украв деньги, скрылся с ними. Ты понимаешь, я убийца! Я заслуживаю всего этого!
Она наконец выпустила Анну и обвела руками пространство вокруг.
— Я заслуживаю господа, — Валерия встала с колен и стала ходить от одного к другому, — я заслуживаю!
Олег схватил ее и сильно прижал к себе. Она еще немного покричала в его объятиях и, обмякнув, замолчала.
— Через десять минут откроется дверь, — опять неоткуда прозвучал голос мадам Секретарь, и все вздрогнули. Из-за выступления Валерии все, пусть на миг, но смогли забыть про игру и про то, где они находятся. — Вы — посетители столовой Моссельпром, и вам нужно прочесть рекламные плакаты, а для этого их необходимо соединить. Вы уже поняли, кто из вас подставной? Если да, и вы все пройдете данный раунд, можете его выгнать. А сейчас одевайтесь, ваша одежда подписана, и да, в этом раунде есть условие — нельзя раздеваться. Если что-то сняли или нечаянно потеряли — одна вещь, одна жизнь. Одна подсказка, когда зайдете в зал, рекомендую встать по центру, не хотелось бы потерять вас всех сразу.
В этот момент в другой стене открылся шкаф, и, как обычно, вывалилась вешалка. На ней была одежда из двадцатых годов двадцатого века, но самое ужасное, что здесь был весь гардероб, то есть и пальто, и шляпки, кепки и даже перчатки.
Все встали и молча начали одеваться. Все! Даже недавно рыдающая Валерия!
Над дверью таймер отсчитывал секунды до начала очередного страшного раунда, а шесть человек стояли и мечтали, поскорее бы открылась дверь, потому что дышать в маленькой комнате уже было невозможно.
У Милены пот тек по телу ручьем, под кучей зимней одежды превращая ее в гранит. Она, намокая, вставала колом, становясь при этом вовсе неповоротливой и очень тяжелой. Шляпка и перчатки только усугубляли это.
— Я не могу надеть перчатку, — сказала Анна с досадой.
— Давай я тебе один палец разорву, — предложила Милена.
Перчатка была очень плотная, из замши, но ей все же удалось зубами распороть шов на нужном пальце и отдать Анне, которая ее тут же ловко нацепила. От этих усилий пот еще сильнее потек по телу. Милена оглядела товарищей по несчастью — абсолютно все стояли мокрые от пота.
Поэтому, когда появилась цифра ноль и дверной замок щелкнул, неконтролируемый вздох облегчения пронесся в комнате. Но зря, все самое страшное только начиналось.
Зал выглядел на первый взгляд прилично, и там не было так жарко, как в комнате, и можно было хотя бы вздохнуть полной грудью. Правда, одежда уже намокла от пота, и стало понятно, что ничего с ней сделать уже нельзя, ни высушить, ни снять — только терпеть.
— Сказали встать по центру, — Милена подошла к Саге и шепнула, но тот казалось демонстративно не повернулся в ее сторону и ей стало обидно и стыдно, словно она навязывается этому грубияну.
Остальные ходили по комнате и любовались интерьером, а любоваться было чем.
Зал имел круглую форму амфитеатра, на его стенах висели рекламные плакаты двадцатых годов, правда, порванные. По залу были расставлены белые железные столики с резными ножками и такие же стулья, а по центру, где им было приказано встать, уличная тумба для афиш того времени.
Вдруг послышался шум, как будто большой трактор завелся, и пол стал шататься. Все, не сговариваясь, подошли к тумбе и плотно прижались к ней спинами. Места хватило как раз для шестерых.
Механический гул продолжался, и сквозь него, стараясь его перекричать, вновь прозвучал голос мадам Секретарь.
—— Соберите все рекламные плакаты за час.
Вдруг пол начал крутиться.
— Вот, смотрите, — Милена повернулась к тумбе лицом. — Здесь тоже обрывки, находим их и подставляем нужный к плакатам на стене.
— В чем подвох? — задала Анна уже стандартный риторический вопрос, но Чарли все же предположил:
— Может быть, в том, что арена крутится?
— Мало, — засомневалась шестерка, не принимая его версию.
— Это продолжение вон того плаката, — сказала Валерия твердо. Видимо, излив душу, она смогла взять себя в руки и теперь была снова собрана.
— Где провести сегодня встречу, — начал читать Чарли, — Где назначить с приятелем встречу?
— Да, — сказала Валерия. — А вон там сине-голубой плакат с надписью «Решенья вопросов не может быть проще, все дороги ведут на Арбатскую площадь». Это Маяковский, — пояснила девушка, — я его просто обожаю.
— Тогда мы с тобой справимся быстро, — сказал Олег ободряюще и улыбнулся так, что Милене даже стало завидно, ведь ей Сага так не улыбался.
Девушке тут же захотелось проявить себя, как Валерия, быть полезной.
Поэтому она вырвала листок из рук Чарли и понесла к стене. Ей казалось, что она покажет Саге, что она самостоятельная единица, требующая уважения, но вышло иначе. Как там любила говорить ее тетка: «Хотелось как лучше, а получилось как всегда».
Вдруг пол начал наклоняться к стене, и вот уже она катится туда, попутно стараясь уцепиться за столики, которые, как и во втором раунде, стояли неподвижно, как скала.
Повиснув на ножке стола, она увидела, как противоположная сторона пола поднялась. Он перестал крутиться, но легче от этого не было. Возле тумбы зацепиться было не за что, и когда Милена попыталась подтянуться, чтоб взяться за ножку не скользкими перчатками, а обхватить двумя руками, Валерия покатилась от тумбы вниз по полу. Милена схватила ее одной рукой, даже не поняв как это у нее получилось. Но счастье было не долгим, она быстро поняла, что удерживать блондинку продолжительное время не сможет, тем более скользкими перчатками:
— Хватайся за что-нибудь, — цедила она сквозь сжатые челюсти, словно это могло помочь удержать девушку-четверку. Несмотря на свои попытки, Валерия никак не могла ни за что зацепиться.
— Держитесь! — кричали им от тумбы. Краем глаза Милена видела, что от столика к столику к ним аккуратно передвигается Олег, но понимала, что он еще очень далеко, и она попросту не выдержит столько времени.
— Хватайся за что-нибудь, я не удержу тебя, — взмолилась она вновь, когда поняла, что скользкие перчатки предательски отпускают воротник пальто Валерии.
Блондинка вновь задергалась в поиске опоры, но ее попытки только ускорили процесс. Женщина скатилась с визгом с пола, вдруг ставшего похожим на пластинку, установленную на карандаш. Что там, под полом, можно было бы и не смотреть, хотя Милена случайно все же взглянула, достаточно было просто крика ужаса и боли, после которого Валерия перестала издавать какие-либо звуки. Теперь было слышно только Олега, находившегося в трех столах от Милены, который истошно и обреченно кричал:
— Нет, нет, нет!
— Руку, — вдруг услышала она спокойный голос Саги с другой стороны и расплакалась. Ведь ей самой до повторения судьбы Валерии оставались считанные секунды.
Когда они втроем — Олег, Милена и Сага — подползли к тумбе, пол вновь выровнялся и стал крутиться, словно бы пластинку вернули на место.
— Нужен противовес, — сказала Анна. — Чарли, пусть эти отдыхают, а мы с тобой попробуем. Ты же циркач у нас, баланс должен уметь держать.
— Я старый клоун, который не выходил на арену уже тридцать пять лет, — отозвался Чарли, — но попробую.
— Не подведи меня, — попросила Анна. — Где афиша?
Милена протянула ей листок, который она в последний момент умудрилась спрятать за пазуху.
— Я шаг, ты шаг, — объясняла шестерка клоуну, — потом обратно так же. Эй вы, замрите сейчас, — крикнула девушка в их сторону, но никто и так не мог двигаться, да и не хотел.
Когда Анна и Чарли вернулись, повесив первый листок, остальные тоже встали.
— Как мы дальше без Валерии будем разбираться, что от чего? — спросил Сага, глядя на рекламные плакаты.
— Внизу жернова, как в мясорубке, они ее просто порубили, — зарыдал Олег, не выдержав.
— Можно попробовать по рифме, — предложила Милена и тоже всхлипнула.
— Значит так, любительница миллионеров, хватит ныть. Ты читать-то умеешь? — буркнул Сага, но при этом протянул к ней руку и вытер слезу со щеки. Одно очень диссонировало с другим, и Милена не знала, как себя вести, поэтому лишь утвердительно кивнула в ответ.
— Так, ты читаешь начало на тумбе, а я продолжение на стене, если нам кажется, что подходит, то пробуем, — скомандовал он.
— Здоровье и радость — высшие блага — в столовой «Моссельпрома» (Бывшая «Прага»). Там весело, чисто, светло и уютно, — прочитала Мила, всхлипывая.
— Черта с пищей возиться у дома, если дешевле у «Моссельпрома», — прочитал Сага на стене.
— Нет, — сказал Чарли, — твое не подходит. Смотри, вон то, красное, я думаю, будет лучше.
— «Обеды вкусны, пиво не мутно, там люди различных фронтов искусств, вдруг обнаруживают общий вкус». Да, это лучше, — согласился Сага.
— Повторим? — спросила Анна у Чарли. — А вы, — она кивнула на Милену с Сагой, — ищите следующее совпадение. От этого, я так понимаю, никакой помощи, — она посмотрела на Олега, сидящего по-прежнему у тумбы на полу, — а времени осталось двадцать минут.
— «Враги друг на друга смотрят ласково, от Мейерхольда до Станиславского», — прочитала следующий плакат Милена, когда Анна и Чарли, ведя общий громкий счет, направились в разные концы зала. — Здесь мы по рифме не пройдем, потому что следующие две строчки, скорее всего, будут с другой.
— Но можно пойти по смыслу, — предложил Сага. — Тут он говорит об известных людях и врагах. А вон, зеленый плакат на стене тоже. «Там, если придется рядом сесть, Маяковский Толстого не станет есть».
— Они-то что не поделили? — удивилась Милена.
— Эх ты. Между прочим, Маяковский стремился сбросить классиков с парохода современности. Лучше бы книги читала, чем олигархов ловила, — проворчал Сага.
— Да никого я не ловила, я вообще здесь случайно! Что ты ко мне пристал, — пробормотала она обиженно, но Сага ей не ответил, сделав вид, что не услышал.
Последний плакат повесили, когда обратный отсчет времени показывал пятнадцать секунд.
Пол тут же перестал крутиться, стал устойчивым, а страшный гул машин под ним, к которому все успели немного привыкнуть, стих.
Тишина была такой, что резала слух, Милене же хотелось поскорее снять с себя эту дурацкую одежду. И вообще перестать играть, подчиняясь незнакомым ей уродам. Вот как, например, Олег, который после случившегося с Валерией так и не встал с пола у тумбы. Он и сейчас там сидел, обхватив голову руками.
— Мы ведь все равно умрем, — тихо сказал он, не поднимая лица, — так зачем тогда все это? Продлить на час, два, ну или даже три свой кошмар здесь? Я не хочу. И да, у меня была девушка, мы были не женаты, просто вместе жили, она много пила и на этой почве с ума сошла. Она выпрыгнула из окна, а я ее не остановил. Наверное, я тоже убийца. Я не выбрасывал ее в окно, а просто сидел на полу, она меня оттолкнула, и смотрел как она это делает. Сидел и смотрел. Но я так устал с ней, так устал, вот как сейчас, когда нет ни сил, ни желания что-либо делать. Хотя нет, очень странно, но одно желание у меня все же до сих имеется. Такое позорно желание в данных условиях. Я очень хочу есть. Что еще раз подтверждает, что мы, люди, просто животные. Только что мясорубка порубила в фарш девушку, образ которой, впервые за много лет, меня тронул, — а я хочу есть. Мы все монстры.
— Вы справились с заданием, — на непонятно откуда взявшемся балконе появилась мадам Секретарь. — Игрок номер шесть, вы лишаетесь еще одной жизни за порванную перчатку. Имейте в виду, у вас осталась всего одна. Игрок же номер три дисквалифицируется за нежелание бороться.
Все посмотрели вновь на Олега, но человек, еще несколько секунд назад рассуждавший о смысле борьбы, лежал на полу с уставленными в пространство глазами. Ни у кого не осталось ни сил, ни желания проверять, мертв ли он на самом деле. Игроки не дослушали даже мадам Секретаря, которая говорила об обязательной соревновательной составляющей игры, и направились к открывшейся двери. Все очень устали, и, возможно, еще и моральный груз заставляли немного завидовать Олегу, для которого все закончилось.
Когда они заходили в комнату, слышалась монотонная речь мадам Секретарь, о том, что их человек до сих пор в команде, и его можно будет вычислить и удалить на следующем этапе, но это уже никого не интересовало. Все устали, и все, как и Олег, были голодны, просто стыдились в этом признаться.
Тем временем на балконе.
— Два игрока за один раунд — это слишком, — сказал Серый. — Хотя мы с господином Фиолетовым все еще в игре, и это главное, но все же не хотелось бы так быстро заканчивать наслаждение.
— То, что моя четверка — книжный червь, — сказал Зеленый шепелявя, — продержится так долго, я даже не представлял. Но на тот момент, когда выпал мой жребий, для выбора оставались бабка на инвалидном кресле, старик и она. Так что я расстроен, что она так рано умерла, не пережив клоуна под номером один, но, по сути, не удивлен.
— А вот и зря вам не понравился мой старый клоун, — с вызовом сказал Синий, даже подпрыгнув от возмущения на месте. — Вон он до сих пор в бою и уверен, что еще в финал выйдет. Вперед, мой верный конь, — пропел он последние строки.
— Как есть актер, — сказала презрительно Белая, пьяно хихикая.
— А вот и ваш суперстар тоже сошел с дистанции, — не обращая внимания на госпожу Белую, продолжил Синий, обращаясь к Желтой маске. — Вы выбирали одним из первых. У вас-то как раз выбор был, но, видимо, не разбираетесь в людях и поставили не на ту лошадь.
Было видно, что это очень веселило Синего, он даже встал и станцевал перед Желтым гопака.
— Попка ты актерская, — низким хриплым голосом сказал Желтый. — Еще раз ко мне обратишься, я тебя удалю. Нет, не с игры, из жизни.
Синий завис, растерявшись, и тут же завизжал так, что заложило уши.
— Это что такое?! — орал он на мадам Секретаря. — Откуда он знает про меня, как он может мне угрожать?!
Мадам Секретарь говорила ему что-то успокаивающее, при этом пытаясь отвести подальше от эпицентра скандала. К ней на помощь, беря под руки с двух сторон, спешили мужчины в безликих масках команды устроителей.
Все молчали, скандал в этот раз был не шуточный. Маски почувствовали исходящую от Желтого угрозу и не знали, как себя вести.
Как всегда, попытался сгладить игру Серый.
— А вы знаете, если моя шестерка победит, то я на этой Аннушке женюсь, — сказал он, пытаясь придать своему голосу шутливый тон, но даже у него после инцидента не очень-то это получалось. — Девица, надо сказать, оказалась огонь, лучше иного мужика. Таких очень уважаю. Была у меня однажды жена подобного типа, так с ней дольше всех прожил, и, между прочим, дети от нее самые лучшие получились, без придури, не то, что у остальных.
— А вам ее совсем не жалко? — спросила Черная. — Вот вы сидите здесь, расхваливаете, а может быть, у этой девочки тоже могли быть детки и тоже неплохие? Ей всего тридцать, а она уже хозяйка клининговой компании, причем самой лучшей в Москве.
— Судьба, — пожал плечами Серый. — Я-то тут при чем. А насчет жалости, так, наверное, она у меня после первого заработанного миллиона атрофировалась. Я, которого сторонились родственники и над которым смеялись друзья, вдруг стал всем нужен, все стали хотеть со мной встречаться, приглашать на дни рождения, свадьбы детей, и столько в этом было раболепия, столько в этом было ничтожности, что эти чувства просто растворили любую жалость в своей кислоте.
— Мне ее не будет даже жаль, — сказал Фиолетовый. — Впрочем, как и эту блондинку, упавшую в жернова. Одной тридцать, другой сорок, и обе не замужем, значит, слишком себе на уме, слишком высокомерны, эмансипе хреновы. Вот с таких и начинается крах страны. Они не рожают, значит, не появляются дети, и вся экономика страны хромает. Такие женщины — враги государства, вредители. Они должны…
— Они ничего никому не должны, — перебила его Белая, — а не рожают они, потому вы, мужики, выродились. Не хотите ответственность брать ни за женщину, ни за ребенка. Ей бедной роди, сама воспитай и прокорми, а вы дальше побежали детей строгать.
— Не спорьте, — прервал их Серый. — А вы, — обратился он к Фиолетовому, — не обижайте нашу ставку. Хотя с Аннушкой все же будет сожаление, — тут же примирительно добавил он, понимая, что перегнул палку. — Но только как о проигрыше. Пока же я уверен в победе нашей шестерки.
— Я, пожалуй, сделаю повторную ставку, — зашепелявил Зеленый, — и присоединюсь к вашей компании. Мадам Секретарь, — обратился он к вошедшей в этот момент женщине, — примите мою повторную ставку на шестерку.
— А мою на двойку возьми, — прохрипел Желтый.
— Чин-чин, — отсалютовала ему Белая бокалом, символически чокаясь. — Вы сделали правильный выбор, мой мальчик огонь.
— Соглашусь с господином Зеленым, — поддержал Красный, подкинув, как монетку, игральную фишку вверх и поймав ее другой рукой, добавил: — Я уверен, мы в финале.
— Итак, господа, — сказала мадам Секретарь, что-то записывая в свой планшет, — полуфинал и четыре игрока. Номер один — основная ставка господина Синего. Номер два — на него поставили госпожа Белая и господин Желтый. Номер пять — слепая ставка госпожи Черной, и номер шесть — на нее в данный момент поставили Серый, Фиолетовый, Красный и Зеленый.
Записав все, она подошла к окнам и открыла жалюзи.
— Раунд четвертый. Эпоха нашего клуба: 1930-1954 год. Прага становится столовой НКВД, так как теперь через Арбат проходит закрытая правительственная трасса — по ней Сталин ездит на свою подмосковную дачу в Кунцево. Хотя столовой даже в наше время ее можно было бы назвать с натяжкой, это был ресторан, который работал даже во время войны, и попасть туда было не просто. Здесь же находились магазины и даже кинозал, куда сейчас и отправятся наши игроки. В этом раунде мы будем не только наблюдать сверху, но смотреть в экраны, так будет достигнут полный эффект присутствия. Вы можете нажать на пульте номер игрока, за которым захотите наблюдать, и камеры 360 градусов покажут вам все. Начинаем.
Исповедь дочери маньяка
Итак, Краснодар, 15-16 января 1961 года. Страшные дни, но поверь мне, они могли стать еще страшнее. Эти числа в календаре могли быть переломными в истории страны и, возможно, не стали таковыми только благодаря мне, как бы пафосно это сейчас ни звучало.
Все, что я сейчас буду говорить, я буду рассказывать впервые. Никто на всем белом свете не знает правду о тех событиях. С этого момента ты и я. Скажешь, что я возлагаю на тебя большую ношу, может быть, но мне стало одной ее тяжело нести.
На следующий день после Дня рождения Иван, а по-настоящему, оказалось, его звали Стив, уже в открытую обсуждал с отцом план, который им нужно было осуществить. Это был, как они говорили, итог их долгой подготовки.
Здесь, в Краснодаре и крае, недовольство Советским правительством было всегда, видимо, казачья кровь гуляла в людях, а, может быть, играл огромную роль очень низкий уровень жизни. Но к этому моменту напряжение возросло еще больше, в частности, из-за нелогичных реформ, которые сильно ударили именно по аграрным районам, каковым и являлся Краснодарский край. Помимо этого, в тот момент Хрущев провел массовое сокращение армии, самое массовое за все послевоенное время. Это тут же привело к тому, что многие офицеры остались на улице. Взрослые мужики, многие из них фронтовики, вдруг оказались никому не нужны, а так как в большинстве своем они ничего делать не умели, это породило толпу безработных, а следовательно, и нищих здоровых мужчин. Вот этот клубок недовольства мои «маньяки» и должны были взорвать.
Для этого все два года нашей жизни на юге, отец в институте, а Иван на рынке, что для Краснодара является двумя основными точками концентрации народных масс, велась подрывная работа с населением. Она ложилась на очень благодатную почву и, как плесень, очень быстро распространялась вокруг. Спроси тогда деканов и профессоров института, продавщицу помидоров на рынке и отставного военного, и они бы в один голос сказали, что действовали самостоятельно и без чьего-либо принуждения. Что они действительно так как думают и шли на все это по доброй воле.
Вот все это самостоятельное мнение, волнение и возмущение они и подготавливали.
Это то, что сейчас называют цветными революциями. Возможно, тогда эта схема работы с населением была опробована впервые.
Поверь мне, ни одна революция не происходит без чуткого руководства и денег. Ни одна. Знай, если люди вышли на улицу, значит, кто-то их на это подвиг, а ему в свою очередь, за это хорошо заплатили.
Тот факт, что простые граждане действительно, скорее всего, так думают, ничего не меняет, без организации самого процесса они бы сидели у себя дома и возмущенно кричали бы в телевизор или жаловались за рюмкой на кухне собутыльнику. Революции готовят профессионалы, по сейчас уже известным схемам, тогда же это был прорыв в подобной деятельности. Помнишь, как у Высоцкого: «Настоящих буйных мало». Всегда должен тот, кто поведет на баррикады и вот у того «буйного» должна быть причина. В наше время Че Гевара не существую, в основном это или за деньги или работа другого государства в своих интересах.
Знаешь, в медицине бывает нулевой пациент, так и здесь нужен нулевой инцидент, и вот он обычно очень хорошо продумывается и оплачивается, а дальше все само собой уже покатится как снежный ком, только немного надо его подталкивать и направлять.
Мои же родные, по сути, люди: отец и любимый мужчина, которого я по старой привычке даже про себя называла Иваном, замахнулись на большее, им нужна была массовая бойня, чтоб загорелась если не вся страна, то хотя бы весь юг. Чтоб на Западе с озабоченным видом по всем телеканалам рассуждали о невозможности жизни в тоталитарном Советском Союзе.
План был такой: пятнадцатого января к нам на Сенной рынок должен прийти солдат, он будет торговать сапогами и шапкой, украденными со склада. Торговать будет громко, рассказывая, что это он делает, чтоб купить поесть себе и своим друзьям-однополчанам, мол, их совсем не кормят и живот уже к спине прилип. Торговать будет, пока его не увидит военный патруль, а когда его задержат, это и послужит отправной точкой. Еще несколько мужиков, которых Иван прикормил, встанут на защиту, а остальной народ уже потянется за ними.
— Хорошо бы, чтоб еще постреляли, — рассуждал цинично отец, когда Иван рассказывал план. — Это подгонит больше возмущенных человеческих масс, и тогда конечный взрыв будет более эффектный.
Ты представляешь, он взрыв сотен людей называл эффектным.
— Попробую, — ответил тогда ему Иван и продолжил: — К военной комендатуре же надо, чтоб подошли не только люди с рынка, но и интеллигенция, ты в это время — обращался он к отцу. — В ужасе рассказываешь в институте обо всех зверствах на рынке, называя адрес, где держат бедного избитого и голодного солдата. Я позвоню тебе сразу с рынка и скажу, что сегодня обедаем в двенадцать — это будет код.
— Хорошо, — соглашался отец. — Еще позвоню одному уволенному офицеру, мы с ним недавно познакомились в пивной, у них там целое сообщество недовольных образовалось.
— Отлично, а потом всю толпу взрываем у участка, и начинается уже совсем другая история, — продолжал рассказывать свой план Иван. — От тебя, Элла, требуется две вещи. Когда пойдет суета с военным на рынке, донести до всех информацию, сделать надо это быстро и эмоционально, с еще несуществующими подробностями, типа бьют, унижают, а бедные солдатики и так умирают от голода. Надо это сделать так, чтоб не было на рынке ни одного не осведомленного, что в администрации, что в рядах. Ну и бомбу принести. Девушка с корзиной не вызовет подозрений. Поставишь, приведешь таймер в действие и уйдешь. У тебя будет тридцать минут. За это время ты должна будешь вернуться к нашей машине, точку я тебе укажу, и мы уедем из города еще до взрыва, потому что потом, скорее всего, поднимут часть по тревоге, и город закроют. Поедем проселочными дорогами и полями, чтоб не светиться по пути.
Дальше, добравшись на машине до Москвы, мы с моими «маньяками» должны были просто прийти в посольство США.
Если ты меня спросишь, когда я решилась на убийство, то, наверное, отвечу, что именно в тот момент, когда они со спокойными лицами излагали мне свой план. На самом деле выбор у меня был небольшой, и я четко понимала: или я убью их, или они сделают убийцей множества простых, ни в чем не повинных людей — меня.
Сначала все шло по плану: на рынок пришел рядовой, стал продавать вещи. Даже если бы я не была в курсе, то мне бы показалось все странным, так как делал он это очень громко. Затем все, как и планировалось — патруль, толпа возмущенных, военная комендатура.
На этом этапе я сделала все, что от меня требовалось, бегала с выпученными глазами и рассказывала о происшествии.
Дальше же все пошло не так, как предполагал Иван, но как потом выразился отец, получилось даже лучше.
Часовой у комендатуры, перед которой столпилось много людей, требующих отпустить рядового, сделал предупредительный выстрел. Пуля срикошетила от навеса и попала в голову ученику десятого класса города Краснодара.
Вот это был самый настоящий подарок для моих «Маньяков». Иван решил импровизировать, и уже с другими бунтовщиками он положил на носилки убитого мальчишку, и они пошли к зданию райкома. Окровавленную одежду парня повесили на палку как знамя и с революционными песнями двинулись по Красной улице. Это уже была фишка и наставление отца, что все должно выглядеть как можно более патриотично. Народ не должен идти против строя, он должен идти против власти, которая, как ему, этому народу, должно казаться, предала не только его, но и сам советский строй.
Возле райкома толпой уже руководил не только Иван, к ним неосознанно присоединились всякие бандитские элементы в желании поживиться. Они разбивали витрины магазинов поблизости и грабили.
Возле райкома слово взяли, все-таки, те самые простые люди, которые были уверены, что действуют по собственной воле. Выступал с импровизированной трибуны сорокадевятилетний военный, как раз таки уволенный со службы в армии в связи с последними реформами. Он рассказывал уже на тот момент огромной толпе, более тысячи человек, что нельзя так поступать с военными, которые защитили Родину в трудный момент, да и что там говорить, до сих пор защищают рубежи огромной страны. Потом слово взял рыбак, я его знала, он в этот день пришел на рынок продать рыбу, которую же сам до этого и наловил, но у него ее отобрали дружинники за нелегальную торговлю. Это подстроили не мы, это сделала власть, словно помогая моим «маньякам». Он был еще убедительней, говоря, что работает за копейки и эта рыба была единственным приработком, чтоб прокормить своих шестерых детей, которые сидят голодные дома, так как денег катастрофически не хватает. От их слов толпа просто загудела, поддерживая каждое слово невольных ораторов, потому что они говорили правду, говорили то, о чем шептались на кухнях и рынках.
Ну а потом неуправляемая никем толпа, подогреваемая чувством справедливости, хлынула внутрь здания, снося все на своем пути. На тот момент там находилось более двух тысяч человек, которые были на пике своей ярости, требуя уважения, равенства, братства.
Иван заскочил домой, где его ожидали мы с отцом.
— Сегодня не будем, — с порога начал он.
— Мне не нравится, что ты стал командовать, — отец в ярости перешел на немецкий. — Я отвечаю за данную операцию, и наш план утвержден.
— Надо не быть древним стариком, идущим строго по плану, а действовать по обстоятельствам. Сейчас там, на площади две тысячи человек, возможно, даже больше. Власть на грани, они даже сами могут начать стрелять по ним, надо дать огню немного разгореться.
Отца, конечно же, задело, что Иван назвал его стариком, и он, подумав, сделал вид, что сам одобрил эту корректировку.
На следующий день город гудел. Мы с отцом на машине подъехали на доступное расстояние, и я, взяв из багажника огромную корзину, пошла к райкому. Там я встретилась с Иваном, он жестами указал мне место, где лучше поставить бомбу, чтоб было больше жертв, подмигнул и пошел в сторону отца. Я тоже, поставив корзину, вернулась к стоянке.
— Все в порядке? — спросил Иван, заметив мое напряженное лицо.
— Да, — ответила я и смиренно закрыла глаза, стараясь, чтоб меня ничего не выдало. Я хорошо понимала, что общаюсь с двумя профессионалами, и они могут вычислить меня только по выражению лица, поэтому очень долго его тренировала, стараясь, чтоб ничего в моем поведении не показалось им подозрительным.
Потому как бомбу я оставила в машине, в багажнике, а когда несла пустую корзину, делала вид, что она тяжелая. Это была даже не бомба в полном понимании этого слова. Это был снаряд военных лет, который остался здесь в схроне, и вот к нему был приделан взрыватель с часовым механизмом.
Снаряд сдетонировал посреди поля, уже за пределами города, все как я и рассчитала. Но узнала я об этом только через месяц, когда пришла в себя.
— Как ты, девонька, — спросила меня старенькая медсестра, когда я открыла глаза.
— Где я? — только и смогла произнести слипшимися сухими губами.
— Ты в больнице, — ответила поспешно та. — Не говори ничего! Я тебе все сейчас сама расскажу, ты только молчи, тебе силы нужны восстанавливаться.
И вот тут она, сама того не ведая, выдала базу, которой я стала придерживаться.
— Вы ведь, наверное, из города от волнений этих ужасных хотели уехать? Да, я так и подумала. Я тоже дочку с зятем и внучкой в деревню отправила, они у меня, правда, на автобусе рванули. Вы-то с машиной были, вот и поехали полями, а на одном поле снаряд времен войны оставался, видимо, вот вы на него и наехали. Твои-то, и отец, и еще родственник твой какой-то, погибли на месте, а тебе повезло. Ты знаешь, я ведь медсестрой на фронте была, сколько таких повидала, когда невозможно выжить, а их Боженька спасает. Ты на переднем месте сидела, вот врач говорил, тебя взрывной волной и выкинуло из машины через лобовое стекло. Но я думаю, никакая волна здесь не при чем, Господь это тебя оттуда вытащил, значит, нужна ты ему еще здесь. Я тебе крестик тут нательный повесила, ты уж не серчай на меня. Только врачу не говори, ругаться будет. Хочешь, я сниму его?
Я ничего тогда ей не ответила, сил не было, только отрицательно кивнула головой.
Потом приходил уставший следователь, задавал вопросы, но, видимо, в городе, где только что чуть не произошел государственный переворот, еще и подозрительный взрыв был не нужен, а может, специалисты на машине нашей работали плохие, все профессионалы в городе тогда трудились, и не заметили элементы взрывателя и часового механизма, а может, сгорели эти детали полностью. Этого я уже никогда не узнаю.
Факт в том, что дело закрыли как несчастный случай. В те времена на снаряды натыкались часто, и не всегда это заканчивалось хорошо. Поэтому то, что машина его нашла в поле, никого не удивило.
А я уехала в Москву, у нас тут по-прежнему оставалась квартира, начинать новую жизнь и думать, зачем Бог меня спас. Может быть, ради ребенка, которого я уже носила под сердцем, а может, ради чего-то более важного.
Глава 8. Раунд 4 — столовая НКВД Из искры загорится пламя.
1 января — 02 часа 15 минут по Московскому времени
Это опять была все та же общая комната с уже двумя открытыми шкафами с разных сторон и горой старой одежды на полу.
Именно эта груда тряпья напоминала, что людей было больше, а сейчас их нет. Вообще нет.
— Это какой-то сюр, — произнесла Анна, обессиленно опускаясь на пол. — Этого просто не может быть. В центре Москвы, в двадцать первом веке люди убивают других людей. Просто фильм ужасов. Нет, я знала, что люди конченые сволочи, но не до такой же степени.
Милена сидела рядом с ней на полу и чувствовала, что Анна практически сдалась, как сама она тогда, в первом раунде.
— Все будет хорошо, — произнесла она самые нелепые слова, какие только можно было озвучить в данной ситуации, но никто ей не ответил, но никто и не оборвал.
— Это полуфинал, в следующий раз они убьют двоих, оставив парочку на самый конец, — сказал Чарли, задыхаясь. Он тоже очень устал от напряжения, которое испытывал, служа противовесом для Анны, все его тело тряслось мелкой дрожью. — Я уйду в следующем, и это даже не благородство, просто не осталось сил. Прошу того, кто выиграет, пожалуйста, присмотрите за моим внуком. Помогите ему.
— Он тебя продал, а ты?.. — сказала Анна и, не договорив, замолчала.
— А может, и нет. Мы ведь с вами рассуждали, что, возможно, нас обманули. Ведь они до сих пор для чего-то врут, что среди нас их человек. Во-первых, зачем он здесь — непонятно. А во-вторых, я видел вас всех в деле, я видел, что каждый из вас по-настоящему рисковал и мог погибнуть в любой момент. Все их россказни — это, скорее всего, психологический прием, чтоб настроить нас друг против друга. Им нужны не просто смерти — они хотят зрелищ.
— Вы думаете, кого-то отпустят? — спросила Милена. Она постоянно наблюдала за Сагой, и он опять был не тут, он опять считал шаги лифта. Зачем? Уже никому не нужные, потому что они ничем не помогали, а он все равно считал.
— Я не знаю, — ответил Чарли, — а вдруг?
— У вас внук здоровый лоб, — произнес Сага, видимо, лифт добрался до пункта назначения, и он мог отвлечься. — Чем ему можно помочь?
— Вы знаете, — начал осторожно Чарли, — он пережил великую трагедию, на его глазах погибла его сестра.
— Вы ее убили? — захохотала Анна. — Еще один грешник. А меня-то за что? — снова крикнула она в потолок. — Хоть намекните, чтоб я знала.
Чарли подождал, пока Анна закончит, и продолжил:
— Обычно дети цирковых тоже становятся цирковыми. Закон жизни. Их называют «опилочными». Ну, то есть, выращенными в опилках арены, но мой сын с самого детства ненавидел цирк. Возможно, потому что он забрал меня у него, я практически не бывал дома, но зато с ним рядом всегда находилась его мама, которая к цирку не имела никакого отношения. Видя эту разницу, ребенок выбрал правильную, по его мнению, стезю. Я не был против. Но вот когда сын с женой развелись, двое их детей — двойняшки, очень быстро стали никому не нужны, я взял их себе. С десяти лет мы жили вместе в Москве, и вот они как раз и стали теми самыми опилочными. Как-то очень быстро мои детки нашли себе призвание — лошади. У внучки был откровенный талант, она очень быстро все схватывала, внуку же все давалось немного труднее, но их тандем был прекрасен. В цирке, чтоб номер приняли и поставили в программу, надо пройти множество комиссий. И вот на одной такой я уговорил внучку снять страховку, чтоб произвести впечатление и получить заветное разрешение. Я хотел помочь им реализоваться как артистам, а не стоять постоянно в очереди в ожидании номера, при этом чистя клетки животным и убирая арену. Ну а там, — Чарли махнул рукой, — случился форс-мажор. Конечно же, внук сразу бросил цирк, я был под следствием, а внучки не стало. Такая вот история. Так что помогите ему, тот, кто выиграет, не бросайте его.
Сага взял всех за руки, и когда они наклонились вчетвером, голова к голове, зашептал еле слышно, почти одними губами:
— Значит так, мы с вами сейчас приехали обратно в первый зал. Я не знаю, поменяли ли они там что-то или нет, скорее всего, да, но дверь должна остаться на месте. Мы выйдем со стороны двигающихся комнат, значит, она должна находиться примерно напротив, на другой стороне зала. Если кто-то из вас заметит ее под реквизитом — бегите со всех ног, не останавливайтесь. Они от нас этого не ожидают.
— А как же яд в браслетах? — спросила Анна так же тихо.
— В браслетах я разобрался. Чтоб его снять, нужно поменять поляризацию магнита и нажать на сброс настроек. Я так понял, эта маленькая кнопка вверху экрана. Нажимать надо дольше пяти секунд, и он должен открыться. Но вначале вы должны либо сильно его нагреть, либо прислонить к другому, очень сильному магниту, что сделать проще. Сейчас не оборачивайтесь, но наша дверь закрывается именно таким магнитным замком. Когда будете выходить, прислоните браслет к нему, но кнопку сброса не нажимайте. Если они что-то заподозрят, второго шанса может не представиться. Нажмете ее только в том случае, если появится шанс сбежать, то есть, найдется дверь.
— Игроки, — прозвучал голос мадам Секретарь, — сговор бесполезен, победит только один.
— Точно! — крикнула Анна громко. — Поклянитесь, что одного выпустите, а то мы уже не верим.
Мадам Секретарь проигнорировала ее вопрос:
— Сейчас вы идете в кинотеатр НКВД, но не обычный. Кто сможет оттуда выбраться, тот поборется в финале.
— А если все выберутся? — Анна продолжала разговаривать с невидимой мадам Секретарь, попутно переодеваясь в вещи, которые выкатились из шкафа, открывшегося в третьей стене.
— Тогда финал будет на четверых, — вдруг ответила ей мадам Секретарь.
— О, так ты меня слышишь! — хмыкнула Анна. — Ну так дайте нам чего-нибудь поесть, желудок уже болит, сил нет. Что? Перестала отвечать, да?
Милена завидовала ее какой-то злой смелости. Сама же она все больше обессиливала.
— Ты правда мажор? — спросила она вдруг Сагу, переодевающегося рядом.
— Да, — подтвердил он. — Подарок для таких, как ты. Но у тебя со мной ничего бы не вышло, я вашу породу чувствую за версту. От вас пахнет... нет, не духами, от вас пахнет металлом, монетами.
Ей хотелось сказать что-то в свою защиту, но она поняла, как ее оправдания будут жалко выглядеть, и промолчала.
— Зря ты так с девочкой, парень, — вдруг сказал Чарли, стоящий позади и, видимо, подслушивающий их разговор. — Ты вот вроде и не плохой, а колючий. Да хоть бы и искала она себе кого, сейчас-то уж что? Подумай, от твоей, как тебе кажется, правды сейчас кому-то полегчало? И все встанет на свои места. А жизнь так устроена, что правда у всех своя, и у каждого она самая честная и самая объективная. Потому, чтоб понять ее правду, ты должен прожить ее жизнь и наоборот.
Милена видела, что Сага хотел ему что-то сказать, но Чарли отвернулся обиженно и ушел в дальний угол комнаты.
— Он натерпелся в жизни, — сказала Милена шепотом, подойдя к старому клоуну. — Не ругай его.
— С чего ты взяла? — улыбнулся Чарли так, словно она сказала что-то очень смешное.
— Чувствую, — ответила Милена.
Он никак не прокомментировал ее ответ, а просто погладил по голове своей тяжелой старческой рукой, словно маленькую.
Вдруг запикал над дверью обратный отсчет, мигнул ноль, и дверь открылась. Все потянулись к выходу, и Милена видела, как Чарли и Анна, идущие впереди, прислонили руки с браслетами к магнитному замку. Она тоже последовала их примеру.
Зал был совершенно не похож на тот огромный, в который они входили первоначально, и Милена даже подумала, что Сага ошибся.
Перед ними предстал маленький кинозал сороковых годов, ну, по крайней мере, такими их показывали в фильмах. Несколько рядов кресел и небольшая сцена с белым экраном. Вдруг старенький проектор заработал сам, и на экране высветились четыре двери, над которыми загорелись цифры: 1, 2, 5, 6. И уже привычный спутник — обратный отсчет — беззвучно стал отмерять тридцать секунд.
— Серьезно? — спросила Анна. То, что хотели спросить все, потому что двери, появившиеся на экране, не выглядели настоящими.
— Пошли, посмотрим, — предложил Сага, и когда все поднялись на маленькую сцену, стало понятно, что это действительно двери.
— Кто пройдет лабиринт, тот и в финале, — прозвучал голос мадам Секретарь.
Милена понимала, что это не просто лабиринт, но то, что происходило дальше, превзошло все ее ожидания.
Стены были экранами, и на них с высокой точностью, стирая грани реальности, показывали разные картинки. Первый поворот: она наткнулась на пожар, и руки действительно обожгло. Теперь она старалась не выставлять их вперед, а, делая маленькие шаги, проверять, проход это или обманка. С самого начала за ней по экранам следовала маленькая девочка и очень естественно плакала, уговаривая вернуться обратно. Она постоянно отвлекала внимание, и, возможно, поэтому на следующем повороте, где очень достоверно показывалось ущелье, Милена чуть не упала в него. Одна нога провалилась, но каким-то чудом девушка удержалась, тихонько приземлившись на край провала. Полутьма скрывала детали, делая путешествие еще страшнее, но когда она, отдышавшись, стала подниматься с края пропасти, оттуда, сверкая клыками, попробовал выскочить волк. Хотя, возможно, это была и бешеная собака, но Милене было не до деталей. Она мгновенно откатилась от края и встала. Зверь с диким рычанием продолжал прыгать в яме. Милена поняла, что он не может выбраться, но и перешагнуть его было невозможно, потому что, подскакивая, тот может схватить ее.
Было два варианта: возвращаться назад или рискнуть прыгнуть через провал. Но риск был еще и в том, что она не знала, настоящий ли проход за провалом или это тоже экран, ударившись о который она непременно угодит в яму.
Страх ушел, осталось только желание, чтоб это побыстрее кончилось. Хоть как, хоть, наверно, и все сразу, но лишь бы закончилось наконец, и Милена прыгнула.
Зверь, словно поджидая ее, выскочил из своей ямы, она даже почувствовала вонь, идущую из нее, и какое-то прикосновение к своей ноге, но самое главное было сейчас не это, главное — чтоб впереди не было стены. Именно в этот момент откуда-то прозвучал отчаянный мужской возглас боли, прозвучал приглушённо, словно издалека, но Милена его узнала — это был Чарли.
Проход там все же был, она приземлилась на пол и, утерев тихие слезы о старом Клоуне, пошла дальше.
Голова начала сильно кружиться от мелькающих картинок и тошноты вызванной желанием поесть, Милена уже не понимала, куда ей идти дальше, и села на пол. Вдруг экран в стене напротив стал просто стеклом, и она увидела, как там идет Сага. Он почему-то был весь испачкан, словно валялся в грязи. Взгляд его блуждал по сторонам и вдруг наткнулся на Милену.
Сага что-то сказал ей, но ничего не было слышно. Когда он это понял, стал жестикулировать и показывать ей подняться с земли. Ей не хотелось шевелиться, усталость накрыла девушку с головой. Но Сага не успокаивался, он все сильнее махал руками, а глаза выражали ужас. Милена решила все же послушаться, поднялась с пола и услышала шипение. Его ни с чем нельзя было спутать — это были змеи, много змей. Они ползли к ней, и страх вновь приковал ее к полу. В стекло Сага все больше стучал, пытаясь привлечь внимание Милены, но она не могла оторвать взгляд от приближающихся рептилий.
Когда она снова взглянула на Сагу, то увидела, как он уперся спиной в одну стену прохода, ногами в другую и повис в воздухе. Да, проходы были узковаты, а потому это могло сработать. Милена попробовала, и у нее получилось. Правда, она понимала точно, что долго так провисеть ей не получится.
Сага стал за стеклом показывать ей какие-то жесты, но Милена не успела их разобрать — стекло в одно мгновение вновь стало экраном.
Чтобы не циклиться на затекших ногах и руках, не слышать шипение внизу и не отмерять время, она стала петь песню, одну из тех, что она тайно писала ночами, выплескивая свое детское горе на бумагу:
— Я не знаю врага страшней, чем отчаянье,
И учителя строже, чем собственный опыт;
Помощника в деле дороже старания,
Друга в жизни того, кто тебя не утопит.
Мотивации лучше нужды не найдено,
Ну, а точное горе — это потеря.
Не к добру в этой жизни всё, что украдено,
Выбор твой, увы, всегда лотерея.
Бесполезные вещи — это пустые сомнения,
А большие иллюзии — это надежда на завтра,
Хоть бывают в жизни и исключения,
Но как ни печально всё — это чистая правда.
Когда Милена замолчала, выдохшись, и прислушалась, то поняла, что шипение стихло.
Она осторожно ступила на пол и пошла в ту сторону, откуда приползли змеи. Они волей-неволей подсказали ей направление.
Еще поворот, еще, развилка. В какой-то книге по психологии Милена читала, что люди чаще всего поворачивают направо. Ей казалось, что устроители этого кошмара неплохо знают человеческую природу, и потому, постояв на этом перекрестке, она все же повернула налево.
Вновь на экране справа появилась маленькая девочка, которая просила вернуться и плакала, но Милена не собиралась этого делать.
— Если там тупик, — она начала уже разговаривать со своей спутницей, и это ее даже уже не пугало, настолько был повышен порог страха, — то я сяду там и посплю. Ты вот спишь, и я хочу. А еще я очень хочу есть. У тебя нет с собой бутерброда?
— Так ты и сейчас спишь, — вдруг засмеялась девочка, и все вокруг нее превратилось в яркий цветущий луг. — Пошли назад, и там ты проснешься, дома, — вновь позвала девчонка, улыбаясь.
Милена почти согласилась с ней. Да, скорее всего, она спит, надо вернуться назад.
Но вдруг по ромашковому полю пробежала рябь, и Милена стряхнула наваждение. Это экраны, надо идти дальше. Теперь уже ничего не отвечая назойливой девчонке, что бежала за ней, отвлекая своими разговорами, она двинулась дальше и… вышла.
Это было маленькое помещение, видимо, большой зал обустроили под лабиринты, и вошли они в него со стороны двигающихся комнат, а вышли со стороны той самой входной двери, про которую говорил Сага.
Сейчас она стояла с нарочито открытой дверью, словно бы соблазняя Милену.
— Что стоишь? — услышала девушка вопрос за спиной и обернулась.
Из своего лабиринта вышла Анна. Ее плечо было поцарапано, и с кисти, с пальца, с которого, видимо, спала повязка, вновь капала кровь, оставляя за ней след.
— Я боюсь, — сказала Милена. — Они не могли вот так оставить дверь, — прошептала она одними губами, но Анна, казалось, ее не услышала и, нажав на указанную Сагой кнопку, сняла браслет.
— Ну что, дурочка, выживешь, приходи ко мне, вина выпьем, — подмигнула и ступила за дверь на лестницу, уходящую вниз, к гардеробу и такой желанной входной двери. За которой была прежняя жизнь, которую видимо никто из присутствующих на Новогоднем балу сегодня вечером не ценил до этого, пока не переступил порог «Праги».
Милена уже хотела выглянуть Анне вслед, как вдруг дверь со всего маха захлопнулась, и Анна вскрикнула. Не сильно, не со стоном, а как-то удивленно, словно бы увидела то, чего не ожидала.
В это мгновение из своего лабиринта вышел Сага. Он был с ног до головы в грязи, причем в такой тягучей, словно тонул в болоте. Молодой человек взглянул на Милену, потом на закрытую дверь и сказал:
— Я рад тебя видеть, охотница на олигархов. — И, улыбнувшись, добавил: — Нет ничего поесть?
Милена хотела ему что-то сказать, про Анну, про волка и змей, но тут прозвучал голос мадам Секретарь:
— Поздравляю вас, вы финалисты игры. Через час один из вас выйдет отсюда с пятьюдесятью миллионами. Ваши конкуренты погибли: номер один — его загрыз волкодав, а номер шесть была наказана за снятие браслета лишением очередной жизни. Жаль, что она у нее была последней, и, даже пройдя лабиринт, она была ликвидирована. Правила — это главное в игре. Никто не может их нарушать. А сейчас идите готовиться к финалу.
Двери, в которые только что вышла Анна, снова распахнулись.
Милена взяла Сагу за руку, но не потому, что боялась, эта эмоция была уже перманентной, и почти не чувствовалась. Она взяла его за руку, потому что очень хотела дотронуться до него, с того самого поцелуя под водой, и хотя бы последний раз в своей дрянной, ненужной и никому неинтересной жизни почувствовать внутри хоть искорку, хоть малую толику счастья.
Тем временем на балконе.
— Да, — вздохнул Серый, нарушая тишину, — девочку жалко, не судьба мне восьмой раз жениться. Но настолько непослушная она была, и со мной бы долго точно не прожила. Вы знаете, я как тот Синяя Борода, имею сто секретов на своей половине замка, а эта обязательно бы на нее как-нибудь заглянула.
— Вы как-то легко переживаете потерю своего игрока, — заметила Черная. — А ведь счастье было так возможно и выигрыш тоже.
— Это всего лишь игра, — пожал плечами Серый, — и всего лишь деньги, по этому поводу точно не стоит огорчаться.
— И всего лишь человеческие жизни, — добавила грустно Черная.
— Да полно вам, — перебил ее Серый. — Вот вы заладили: жизни, жизни… А вы в своем повседневном ритме разве не играете человеческими жизнями? Раз вы здесь, то наверняка очень богатая дама. Вот сократили вы половину коллектива, неважно какого, сейчас это в тренде, людей заменяют роботы и компьютеры. А там отец шестерых детей с ипотекой, молодой человек, которого тут же бросит девушка, так как у него не будет денег ее содержать, и так далее. Один повесится, оставив детей на жену-клушу, из отпрысков вырастут бандиты, если, конечно, доживут до взрослого возраста, а парень сопьется и за воровство бутылки водки сядет в тюрьму. Разве это не игры с человеческими жизнями? Просто они не происходят у вас на глазах в течение нескольких часов, как сейчас, а в остальном — одно и то же. Мы с вами каждый день решаем чью-то судьбу.
— Финита ля комедия, — пробормотал Синий, — мой клоун меня все же подвел. Насколько я помню, в финале нельзя делать повторные ставки? — уточнил он у мадам Секретарь. — Тогда я домой. Смотреть, как другие радуются, мне не хочется.
— С этой игры ставки на финал разрешаются, однако они будут минимальными, — ответила ему мадам Секретарь.
Синий тут же оживился.
— Тогда я поставлю на двойку. Девочке этой номер пять просто везло, парень выиграет, конечно, — сказал он, что-то нажимая на своем телефоне.
— Я тоже на двойку, — поспешно добавил Фиолетовый, привычным жестом поправляя свою маску.
— Ну, тогда и я до кучи, у девчонки нет шансов, — сказал Красный, подбросив свою фишку как монетку. — Ну вот, решка, значит точно второй.
— Ну, господа, так нечестно, — проговорил Серый, — все на одного. Я все же поддержу госпожу Черную и поставлю на пятерку. Вы знаете, тотальное везение в нашей игре значит не меньше, а возможно, даже и больше, чем сила.
— Соглашусь, — вдруг подал голос молчаливый Желтый. — Если бы я мог поменять ставку, тоже поставил бы на девку. Фарт — дело такое, а он у нее явно есть.
— Менять ставки нельзя, — перебила Желтого мадам Секретарь. — Итак, господа, на номер два поставила госпожа Белая, это ее основная ставка.
— Виват, парниша, — крикнула дама пьяно, салютуя бокалом. — Вперед, мой мажорик!
— Господа Желтый, Красный, Зеленый, Фиолетовый и Синий — дополнительные ставки на двойку, — прочитала с планшета мадам Секретарь.
— На номер пять же госпожа Черная со своей слепой ставкой и господин Серый с дополнительной.
— Я выиграю больше на дополнительной, чем вы на основной, если девочка победит, — сообщил Серый госпоже Белой, — потому что коэффициент на моей стороне.
Но, видимо, дама была настолько пьяна, что никак не отреагировала на укол коллеги.
— Зато вероятность выигрыша у вас меньше, — прошепелявил в ее защиту Зеленый.
— Не ругайтесь, господа, — сказал Красный, вновь подкинув игральную фишку. — Больше всех у нас заработает госпожа Черная, если выиграет девчонка. Мало того, что у нее основная ставка, так еще и слепая, а так коэффициент в десять раз выше. И мне не нравятся ваши разговоры, госпожа Черная. Жалко или не жалко — у вас на кону сейчас такой выигрыш, что вам не будет жалко бедного мажорика, ведь так?
— Разумеется, — сказала Черная и пояснила, отпивая из бокала шампанское. — Не обращайте внимания, Новый год, рефлексирую, у меня всегда так.
— Кстати, с Новым годом, господа! — крикнула госпожа Белая и вновь опустошила весь бокал. — С новым гадским годом.
— Финал — это, как всегда, соревнования на силу воли. Помните, дорогие мои, тот самый чай, что пили наши игроки после первого раунда? — спросила мадам Секретарь.
— Который спутывал им сознание, конечно! — отозвался за всех Фиолетовый, придерживая сползающую маску. — Я еще ругался, что вы не дали его им сразу.
— Ну, так вот, пришла его пора, — скупо улыбнулась мадам Секретарь. — Так как мы не знали, кто же выйдет в финал, инновационную разработку наших химиков пришлось дать всем. Главная ее функция — вызывать у человека острое чувство голода. Обычно у человека оно наступает через двенадцать-шестнадцать часов после приема пищи, в зависимости его состава и организма, а с ним и падение уровня сахара в крови. Мы не могли ждать, пока они проголодаются по-настоящему, и многократно ускорили процесс. С того времени, как напиток попал в их организм, прошло пять часов, что приравнивается к суткам без пищи. На данный момент наши финалисты очень хотят есть, а мы их при этом будем соблазнять. Итак, дамы и господа, финал, раунд пятый — ресторан с чешской кухней «Прага». После столовой НКВД в 1954 году, а вернее, после смерти Сталина, ресторан вновь открылся. В советское время это был один из престижных ресторанов, где работали лучшие повара страны. Именно здесь начальник кондитерского цеха Владимир Михайлович Гуральник придумал легендарный торт «Прага», который своим названием обязан не чешской столице, а именно московскому ресторану. Также считается, что и торт «птичье молоко» придумали кондитеры «Праги». А сколько мясных блюд было изобретено здесь, конечно, на основе чешских рецептов, но со своим шиком… Вплоть до лихих девяностых этот ресторан считался эталоном настоящей высокой кухни и кулинарного творчества. Возможно, именно поэтому финальным испытанием будет еда, вернее, необходимость устоять перед ней.
— Да, — вздохнул Серый, — что ни говори, а мы все же животные, и перед базовыми инстинктами нам трудно устоять.
— Вот и посмотрим, в ком больше человеческого, — пожал плечами Красный, по-прежнему крутя в руках игральную фишку. — Давайте уже начинать, а то дело к утру, спать хочется.
Исповедь дочери маньяка
Ну что, продолжим. Вернулась я в Москву, взяла все свои украшения, которые нет-нет да дарил отец, и отнесла в ломбард. Туда же пошли какие-то картины, ковры — в общем, всё, что можно было продать. Я жила в практически пустой квартире, а деньги тратила только согласно просчитанному мной плану и ни копейкой больше.
Наверное, сказалось воспитание отца: я просчитала наперед все до рубля и мне хватило этих денег на год. А пока ходила беременная, кстати, тогда, после войны, никто не осуждал матерей-одиночек, им, наоборот, помогали и поддерживали. Стране нужны были новые граждане, чтоб поднимать её из руин. Так вот, пока ходила беременная, усиленно готовилась к поступлению в институт. Учительница, что жалела меня, помнишь, я тебе рассказывала, что она хотела пристроить меня в библиотеку? Так вот, она мне очень помогла. И с беременностью, и подготовкой к поступлению в институт.
Ты знаешь, я тогда много думала и решила, что Бог меня спас не случайно, в благодарность ему я очищу страну от этой паутины шпионов, в которую была затянута и я сама против своей воли. Поэтому решила поступать на юридический факультет, чтоб потом пойти в следствие.
Когда родился сын, в шесть месяцев я его сразу сдала в круглосуточный детский сад. Нет, не в детский дом — это разные вещи. Тогда многие так делали, особенно матери-одиночки, у которых не было бабушек. Мне надо было и учится и работать, потому на ребенка у меня просто не хватало времени.
Я не забывала про него, каждые выходные забирала домой и, не поднимая головы, училась, параллельно работая. Что ни говори, в советское время можно было выжить, даже одной с ребенком на руках. Садик был бесплатным, а подработку с мытьем полов вечером и сортировкой овощей на базе ночью, всегда можно было найти. Не скрою, сын был вылитый Иван, и его ямочки на щеках доводили меня до нервного срыва, но я со временем справилась.
На последнем курсе института молодую девушку, в совершенстве говорящую на четырех языках, сдающую ГТО и стреляющую лучше всех на курсе, заметили. Я, конечно, на это втайне надеялась, но все же предложение было выше моих ожиданий и стало для меня большой радостью.
Диплом мне выдали за полгода до положенного срока, чтоб я не тратила время на эти мелочи. Сына устроили в интернат, надо сказать лучший в Москве, а меня отправили в подготовительный лагерь службы внешней разведки. И пошло-поехало.
Ты даже представить себе не можешь, сколько бед я предотвратила по миру, сколько людей спасла, сколько гадов, служащих полицаями во время войны, ликвидировала. Я могу рассказывать об этом вечно, и мы не закончим никогда, хотя многое до сих пор под грифом «секретно».
Но век внешней разведки не долог, и со временем меня вернули в Москву работать над внутренней безопасностью.
Сыну было уже восемнадцать лет. Он вырос без матери и знать меня не хотел, что меня, честно сказать, не очень огорчало. Я тоже к нему не прикипела, да еще и эти ямочки. В общем я по-прежнему чистила страну от скверны и выявляла шпионов. Никто не понимал, откуда у меня такая удача, коллеги называли меня везучей, ведь они не знали, что я побывала внутри этой системы и многое знала по собственному опыту.
Боялась ли я, что выйду сама на себя, то есть, на отца и Ивана?
Сначала нет, мне казалось, что если так произойдет, это будет заслуженная кара, и я сама во всем признаюсь, но однажды всё изменилось.
Я задержала дочку бывшего немецкого шпиона, которая по наследству перешла американцам, и увидела в ней свою копию и поняла, что мы ни в чем не виноваты, мы просто жертвы, которые угодили в жернова системы, с одним лишь отличием: мне удалось выскочить, а ей нет.
Сразу отвечаю на твой немой вопрос: помочь я ей не смогла, ее расстреляли.
Жизнь текла своим чередом, и я даже подумала, что она сжалилась надо мной, но вдруг грянул гром среди ясного неба: мой сын убил свою жену в порыве ревности. Вот так любил, что не смог отпустить, когда она решила уйти от него. Сначала ее выкинул в окно, потом вышел в него сам, на глазах маленького сына и десятка свидетелей во дворе.
Именно тогда пришла мысль, что кровь просто так не вытравить, и я как будто вернулась в прежний ад.
С контрразведки меня, конечно, попросили после инцидента, но, видимо, заслуг было слишком много, потому что совсем на пенсию не списали, хотя могли, а устроили в Главное следственное управление города Москва.
Многие тогда ходили, обивали пороги больших кабинетов, за меня просили, понимали: без работы мне нельзя, да и разбрасываться такими кадрами глупо, ищейка из меня была что надо.
Внука, что достался мне от сына, я стала воспитывать в строгости.
Мне тогда подумалось, что, возможно, сын стал убийцей из-за того, что я ему должного внимания не уделяла, вот на внуке я и оторвалась.
В итоге он тоже стал полицейским, участковым правда, но мне казалось, что это только начало пути, выслужится.
Опять голос дрожит… Ну, так это потому, что сына я так не любила, как внука, потому мне и больно, видимо, до сих пор от того, что с ним произошло.
В общем, оказалось в последствии, что ходил мой полицейский по домам, грабил и убивал людей в компании своей любовницы. Почем зря резали всех подряд, кто попадался на пути. Этакие Бонни и Клайд советского разлива. Его убили при задержании, а она родила ребенка на зоне и после порезала себе вены с запиской: «Без любимого жить не хочу».
Вот тут и начинается рассказ о тебе.
Дай мне пять минут, надо дух перевести и воды, принесите мне кто-нибудь воды. Эй там, за дверью! Мне вновь нужна вода!
Глава 9. Раунд 5 — ресторан «Прага» У всего есть финал.
1 января 03 часа 30 минут по московскому времени
— Знаешь, а ведь мне даже не к кому тебя попросить сходить, как это сделал Чарли, — сказала Милена. — Я одна. Разве что на могилу к тётке, прощения попросить. Хотя зачем, на Сахалин ехать далеко, а я если погибну, и так с ней встречусь в аду. Ей там точно местечко подготовлено, да и мне теперь тоже.
— И у меня никого, — признался Сага.
— Как думаешь, почему именно мы сюда попали? Есть в этом провидение или умысел? — продолжала она поддерживать разговор, потому что лежать в тишине было невозможно.
— Нет, — ответил просто Сага, — человеческих фактор.
Как только она переставала говорить, все её мысли возвращались почему-то к еде. Чувство голода глушило любые другие, перебивая их.
— Я не должна была оказаться здесь. У меня есть подруга Светка, вот это её продала, скорее всего, другая её знакомая, VIP-официантка, что этот пригласительный и достала. Знаешь, Светка да, она мечтает об олигархе, но ведь это как мечтать о принце на белом коне, как верить в сказку. Она сама как раз из того несуществующего сказочного мира, весёлая, добрая, а самое главное — искренняя. Я не осуждаю её за эту мечту. Вот ты бы мог подойти к незнакомому человеку, который стоит на улице целый день, мерзнет, и позвать к себе домой?
Сага молчал, и Милена ответила сама:
— Вот, не мог бы. И я бы не смогла. И не потому, что мы плохие, просто мир нас сделал осторожными, мы постоянно боимся подвоха, боимся быть навязчивыми, говоря себе: «Это не моё дело». А есть другие люди, они ничего не боятся, потому что верят этому миру. Вот Светка такая, странно, она только бомжу Максимке не верит почему-то.
Когда они полчаса назад вошли в ту дверь, через которую, ничего не подозревая, заходили в начале вечера и спустились по лестнице в холл, там не было ни гардероба, ни входной двери, только мусор и строительные леса. В один момент грязный пол разъехался, и показалась лестница вниз.
Молча, испачканные и уставшие, они спустились в помещение. Оно было похоже на обычную комнату в гостинице. Кровать, стол, шкаф, стул и душевая кабина. Когда выход закрылся, прозвучал голос мадам Секретарь:
— Вам следует привести себя в порядок. Через час вас ждёт финал.
И вот уже, не стесняясь друг друга, уже став родными, они помылись, переоделись в чистые вещи, висевшие в шкафу, и легли на кровать ждать, когда цифры обратного отсчета превратятся в ноль.
— Ты знаешь, я был не прав по отношению к тебе, прости, — сказал Сага, и Милена поняла, что он говорит искренне. — Какая-то дурацкая привычка делить мир на белое и чёрное, не замечая полутонов. Возможно, умный психолог бы покопавшись в моем детстве нашел бы причину этого.
Когда они вдвоём шагнули в дверь, Милена взяла его за руку, сейчас же, лежа на кровати он сам положил её ладонь на свою.
— Я своего отца не увидел по одной причине — потому что ненавидел за то, что бросил нас с матерью. Хотя нет, больше за то, что отказался от меня. Люди расстаются, это в нашем мире нормально, а вот дети ни при чём, их бросать нельзя. Искренне ненавидел, транслируя свою ненависть повсюду, — Сага говорил медленно, через слово сглатывая слюну. — Я нашёл в его компьютере переписку с матерью. Представляешь, он ей уже тогда писал, говорил, что хочет со мной встретиться, а она ему отвечала, что я не прощу его, что я его ненавижу и возможно надо подождать, чтоб я успокоился. Ну а что она могла ещё ему ответить, ведь я постоянно это повторял? Так же произошло и с братом Веником. Я то его идеализирую и люблю, то ненавижу, а надо было просто его принять, таким, какой уж есть, и относиться соответственно.
— А ты знаешь, когда тётка меня била, я закрывалась как могла руками и повторяла про себя одно: что это временно, что это всё лучше, чем детский дом, что я вырасту и уеду от неё и буду счастливой. И знаешь, получалось, мол сейчас не так плохо, как могло быть, и в будущем есть надежда.
Слово надежда в их ситуации прозвучала нелепо и поэтому девушка замолчала.
— Осталось три минуты, надо вставать, — сказала Милена, глядя на таймер. — Поцелуй меня, пожалуйста.
Сага наклонился над ней и очень нежно прикоснулся к губам. Казалось, прошла одна секунда, но таймер, отмерявший последние три минуты, вдруг запищал.
Скрытая дверь в другом конце комнаты открылась, и они, взявшись за руки, поднялись по светящейся лестнице в красивый зал. Он был небольшой, прямоугольный, весь в золоте и лепнине с декором а-ля ампир. С тяжёлыми портьерами и большими круглыми столами, накрытыми шикарной посудой и позолоченными приборами. Но самое страшное было в том, что все столы, абсолютно все, были уставлены самыми разнообразными яствами, и Сага с Миленой сразу догадались, в чём будет заключаться последнее состязание.
— Победитель может быть только один, — прозвучал голос мадам Секретарь. — Правило тоже одно: нельзя даже прикасаться к еде.
Вдруг заиграла лёгкая музыка, и приятный женский голос стал рассказывать рецепты блюд.
— Предлагаю вам начать с классического чешского картофельного салата, который в нашем ресторане был немного преобразован. Молодой картофель моем и отвариваем в мундире. Уже на этом этапе бегут слюнки, не правда ли? Как же ароматно пахнет варёный в кожуре картофель! Морковь, корень сельдерея и корень петрушки очищаем и тоже отвариваем. Овощи режем мелким кубиком и выкладываем в глубокую миску. Туда же добавляем солёные огурчики, порезанные так же, майонез, конечно же, сделанный собственноручно, горчицу, соль и перец по вкусу. Мелко нарезаем лук и замачиваем его в огуречном рассоле, давая отстояться. Сваренные вкрутую яйца и одно яблоко тоже нарезаем кубиком и отправляем в салат вместе с вымоченным к этому моменту луком. Теперь салату надо постоять в холодильнике не меньше четырех часов. Вы спросите, где же наши преобразования? Так они в подаче: когда салат подаётся к столу, рядом мы выкладываем три тонких кусочка замоченной в ягодном сиропе и тушёной пять часов утиной грудки. А сейчас я вам расскажу, как мы готовим настоящий гуляш в хлебе…
— Аааааа!!! — закричала Милена. — Пусть она замолчит, я больше не могу!
Она сидела на стуле, подогнув под себя ноги, и, закрыв нос и рот руками, плакала.
— Я очень хочу есть, очень, — твердила она не переставая. Запахи окутывали её, невидимая женщина искушала гастрономическими подробностями, и пусть глаза были закрыты, мозг представлял каждое блюдо в мельчайших подробностях.
— Посмотри на меня, — потребовал Сага, схватив её за плечи. — Посмотри! — почти закричал он. — Помнишь, как ты делала, когда тётка тебя била? Тут то же самое. Ты победишь, держись, — последние слова он произнес грустно и как-то обречённо.
— Нет! — закричала Милена, когда поняла, что он задумал. — Мы можем вместе!
Она стала его целовать, приговаривая: «Мы вместе», — а потом, обхватив его, расплакалась, уткнувшись в грудь.
— Помнишь, как в фильме «Голодные игры»? — говорила она, всхлипывая. — Им нужен победитель, и, если мы с тобой вдвоём попробуем поесть, им придётся оставить нас обоих.
— Нет, — отрезал Сага. — Это не кино.
Милена не видела, как он незаметно взял со стола виноградинку и положил к себе в рот. Она лишь почувствовала, как его тело стало оседать, и она вместе с ним упала на пол.
— Зачем?! — кричала Милена, барабаня по нему кулаками. — Предатель, зачем, мы должны были вместе! Ты не можешь бросить меня, я тебя ждала всю свою жизнь, я может и выжила только чтоб встретить тебя! Открой глаза! Слышишь меня! Открой!
Она не видела, как чьи-то руки подхватили её и вытолкнули из зала с едой, одновременно сняв с руки браслет. Она не видела ничего вокруг боль и невозможность ничего изменить разрывали ее душу и из нее выплескивались страшные гортанные звуки. Словно раненая волчица она выла лежа на полу, а ее тело выворачивалось в судороге не в силах справиться с этой болью. Каждый крик, каждый вздох забирали силу из маленького тела девушки и потому последующие были все тише, но не менее обреченные.
Обессилев окончательно, она огляделась вокруг.
Это был длинный темный коридор с несколькими лампочками по ходу, а в конце светилась дверь.
Прямо перед ней на полу стояла большая чёрная сумка и стакан воды.
— Поздравляю тебя, — услышала она голос мадам Секретарь. — Ты победила. Перед тобой выигрыш и антидот, чтоб убрать неестественное чувство голода. Прощай.
Милена залпом опрокинула в себя стакан, в душе надеясь, что там яд. Опустошение заполнило все внутренности, вытеснив даже горе и страх смерти. Но, видимо, эти уроды не хотели облегчать ей жизнь, и вода только утолила звериный голод, который был неподвластен ничему — ни слезам, ни страху, ни любви, ни горю.
— Два правила, о которых мы обязаны тебя предупредить: ты не должна об этом никому рассказывать и ни при каких обстоятельствах не можешь заявить в полицию. Иначе мгновенная ликвидация. Бери свой выигрыш и уходи, — велела мадам Секретарь.
Милена стояла, не в силах сдвинуться с места.
— Ты не выйдешь отсюда, пока не возьмёшь сумку. У тебя тридцать секунд, — вновь прозвучал голос мадам Секретарь.
Пришлось послушаться. Она взяла тяжёлую во всех смыслах ношу в руки и пошла к двери.
Вдруг заиграла радостная музыка, новогодняя музыка, с потолка полетел серпантин и конфетти, а по бокам появились картины в тяжёлых рамах в человеческий рост.
Милена взглянула в ближайшую и обомлела: в ней стоял Сага — он улыбался и махал ей рукой. В бешеной надежде она кинулась к нему, но лишь стукнулась о защитное стекло. Сага ещё раз улыбнулся грустно и послал ей вновь воздушный поцелуй.
— Открой! — стала кричать Милена, тарабаня по стеклу. Но он никак не реагировал, снова посылая ей поцелуй. На третьем повторе, она поняла, что его действия цикличны.
Это было даже не фото и не видео, это был продукт искусственного интеллекта, оживившего изображение.
Милена, задыхаясь от горя, послала ему поцелуй в ответ и пошла дальше. В следующей рамке стояла Анна. Она была не такой, какой её видела в последний раз Милена. Здесь она была очень красивая, смеялась и подмигивала, точно заигрывая с кем-то. Слёз не было, только горе, огромное горе, которое, казалось, поселилось в груди навсегда.
Милена махнула печальному, но импозантному Чарли, потом улыбнулась Ворону и счастливой Валерии, которая пританцовывала в шикарном вечернем платье. Авангардина, сидящая на стуле, погрозила насмешливо девушке пальцем, а мужчина, что погиб первым и с которым они не успели познакомиться, постучал по часам, напоминая ей о времени.
Светящаяся дверь в конце коридора открылась сама, и Милена вышла на улицу. Не замечая холода, в платье, в которое её нарядили устроители для финала, и в туфлях, она направилась вдоль старого Арбата, таща за собой свою ношу.
Так и не почувствовав холода, она дошла до дома Светки, поднялась на этаж и хотела позвонить, но дверь оказалась открытой. Милена дошла до их со Светой комнаты и молча упала на диван, словно проваливаясь в пустоту. Предательская мысль «А вдруг это всё сон?» промелькнула где-то между явью и миражами.
Тем временем на балконе.
— Ну и дурак, — с пренебрежением выдала госпожа Белая. — Когда они начали целоваться, я думала, это не кончится никогда. Фу, похмелье уже началось, пора домой.
— А вы просто ещё выпейте за победу госпожи Чёрной, — предложил Серый, поднимая бокал, — Правду говорят, новичкам везёт — ну и мне с вами немного.
— В этот раз концовка была впечатляющей, — поделился Синий, — до мурашек.
— Да, парень оказался с понятием, а девка фартовая. Согласен, конец был хорошим, жизнеутверждающим, не то, что в современном гадском кино, — вставил грубо Жёлтый, видимо, на Синего у него остался зуб. — Ни души, ни сердца, ни понятий.
— Влюблённые, он пожертвовал собой, а она идёт между погибших товарищей с деньгами... Не слишком ли слащаво? — проворчал Красный, пряча фишку в карман. — Прощайте, господа, до следующих игр.
— Это не мы — это жизнь, — произнесла мадам Секретарь, смахнув слезу с щеки. — Секунду, не расходимся, надо завизировать итоги игры.
В зал занесли сейф. Мадам Секретарь его открыла и достала оттуда большую потрепанную книгу.
— Как всегда, вы должны расписаться, что согласны с тем, что здесь происходило.
— Связываете нас кровью, — сказал Фиолетовый презрительно. — Зачем? Мы уже давно здесь все повязаны.
— Ну, не все, допустим, — зашепелявил Зелёный. — Теперь к нашей славной компании присоединилась госпожа Чёрная. Но я согласен, зачем?
— Круговая порука, — хмыкнул Серый. — Банально, но работает ведь.
— Затем, чтоб ни у одного из вас не дай бог даже мысль не родилась проболтаться, — буднично ответила мадам Секретарь, словно бы и не плакала пять минут назад. — Чтоб вы все знали, что есть документы, подтверждающие, что мы с вами в одной лодке. Мадам Чёрная и господин Серый, выигрыш уже на ваших счетах.
Когда все подписи были поставлены, мадам Секретарь произнесла:
— Давайте закончим эту игру бокалом шампанского, — несколько человек в безликих масках зашли, неся подносы с шампанским. — С Новым годом!
Все чокнулись, а официанты, сняв маски, направили угрожающе пистолеты на членов клуба «Прага».
— Вот теперь точно всё! — произнесла одна из масок, а остальные удивлённо на неё посмотрели.
Исповедь дочери маньяка
— Моего внука звали Мишей, а его женщину — Леной, именно поэтому она назвала родившуюся девочку Миленой. Да, вот такая большая любовь была у тех, кто отбирал чужие жизни за колечко. Тебя я даже не видела, решив раз и навсегда, что экспериментов с детьми с меня достаточно. Но спустя время не выдержала и все же стала искать.
Так как сидела Лена на Дальнем Востоке, то я начала поиски с детских домов поблизости, ну как я, моя правая рука — Максимка. Вы ведь уже знакомы, он присматривал за тобой последнее время.
Так вот, тебя переводили почему-то, я так и не поняла, почему, постоянно из одного детского дома в другой.
— Там везде разные причины были, — впервые подал голос человек, которого Милена знала как бомжа Максимку, — просто стечение обстоятельств.
— В общем, нашел тебя Максим уже на Сахалине, да не в детском доме, а в семье. Я подумала, что не полезу туда, возможно, все беды от меня, и в хорошей семье ты вырастешь порядочным человеком. Мы стали просто наблюдать, периодически незримо помогая твоим новым родителям. Все изменилось, когда твой приемный отец бросил мать с формулировкой: «Не могу растить чужого ребенка, я нашел ту, которая родит мне своего». Конечно, это был удар для женщины, и она немного слетела с катушек. Бросить тебя не могла, а вот винить во всех своих бедах начала. Вот тогда я и подключилась. Сказала ей, что буду платить ей каждый месяц, а она будет тебя дальше поднимать на ноги.
— Она била меня, — сказала Милена, это были ее первые слова за утро. Такие простые и обычные, они возвращали ее в квартиру детства, где она натерпелась, но зато не давали осознать, что она праправнучка фашистского шпиона, внучка убийцы своей жены и дочка двух убийц. Тогда то, что она убила тетю, видимо, закономерность. Эта мысль была куда страшнее воспоминаний о теткиных ударах.
Когда утром она открыла глаза от какого-то шума, бомж Максимка выводил из комнаты ничего не понимающую Светку, а статная пожилая женщина сидела перед ней на стуле и смотрела пронизывающе, словно пыталась прочесть ее мысли.
— И требовала, чтоб ты называла ее тетей. Я знаю. А когда ты собралась уехать от нее в восемнадцать лет, она силой удерживала тебя, чтоб продолжать получать за тебя деньги, и это я тоже узнала, но только сейчас. Тогда она очень мило отчитывалась о вашей жизни, синяков у тебя не наблюдалось, умела паскуда бить без следов. Мне бы копнуть поглубже, но я в тот момент, к своему стыду, в шестьдесят лет первый раз вышла замуж и как-то немного ослабила контроль. Все слова этой тети казались мне правдой. Я поняла, что с тобой что-то не так, когда на мой звонок с вопросом «Как дела?» она ответила, что ты сбежала.
— Как ответила? — ахнула Милена и даже села на диване, хотя до этого, на протяжении всего рассказа незнакомки, она лежала, не в силах пошевелиться.
— С чего ты вообще взяла, что убила ее? Она упала, потеряла сознание, я уверена, ты даже пульс не пощупала.
Девушка кивнула.
— Жива тетка, головой ушиблась, и все. Потом я нашла тебя в Москве.
— Как? — снова удивилась Милена.
— Сейчас все просто: камеры, распознавание лиц. Как только ты попалась на одну из них, мне тут же сообщили. Никакого волшебства, только нужны хорошие знакомства. Ты вообще, о чем думала, бежала от полиции и при этом поселилась в центре Москвы, на Арбате, где этими камерами все просто увешано. Так что выдыхай, тетку ты не убила.
Милена заплакала.
— Да откуда у тебя есть еще силы плакать после всего пережитого? — крайне сдержанно всплеснула руками пожилая женщина.
— А откуда вы знаете? — пораженно спросила она.
— Знаю. Потому что я тебя туда определила.
— Зачем? — казалось, от удивления у девушки выпадут глаза.
— Чтобы проверить, что ты за человек. Лучше места для этого и не придумаешь. Опасность проверяет людей как никто лучше. Я не могла с тобой ошибиться, как с сыном или как с внуком. Тем более, ты всегда была под боком, мой Максимка уже полгода за тобой присматривал.
Милена выпрямилась и отклонилась назад, чтобы увеличить дистанцию между ними.
— Что вы несете?
— Давай мы с тобой на этом «исповедь дочери Маньяка» закончим, потому что это совсем другая история. Знаешь, там все так удачно сложилось, как будто мне высшие силы помогли…
Видимо, не зная, что сказать на это, хрупкая двадцатилетняя девушка Милена, упав на пол, завыла как раненый зверь, корчась в конвульсиях.
Глава 10. Конец? Когда все удачно сложилось… или нет?
1 января, 07 часов по московскому времени
Комната в старой коммунальной квартире, казалось, сейчас разорвется от криков ужаса и боли. В дверь забарабанила с требованием срочно открыть насильно выпровоженная из комнаты Светка, попутно грозя полицией и армией вместе взятыми.
— Вколи ей, — скомандовала женщина стоящему рядом человеку, показывая на сходящую с ума Милену. От грязного Максимки в нем сейчас ничего не осталось. Это был сосредоточенный и опрятный мужчина средних лет.
— Я сразу вам сказал: надо сначала успокоительное, а потом уже разговаривать, — посетовал правая рука.
Он проворно, так, словно делал это сто раз, подошел к девушке и сделал укол. Потом обхватил ее сильно и держал, пока она не обмякла. Тогда он взял ее на руки и вновь положил на диван.
— И эту тоже успокой, — показала Элла на дверь.
Когда Максимка вышел, женщина взяла руку Милены в свою и сказала:
— Мне восемьдесят три года. Согласна, выгляжу я моложе, но это стиль жизни, полезные продукты, спорт до сих пор и, скорее всего, немного генетика. Мне хочется верить, что это от мамы, — добавила она грустно. — Довольно почтенный возраст, не так ли? Так что позволь я буду с тобой предельно откровенна. Сейчас мне уже ничего не страшно.
В комнату вернулся Максимка.
— Выйди, — бросила Элла и, немного смягчив интонацию, добавила: — У нас все хорошо.
Помощник молча вышел и закрыл дверь.
— Откровенна я только перед тобой и только сейчас, никто, даже мой верный Санчо Панса, не знает этих тайн, что я доверила тебе. А теперь давай расскажу тебе немного другую историю. Как ты понимаешь, тогда, после внука, меня попросили и со следствия, хотя, честно сказать, и по возрасту пора было уже. Но мои друзья, а нажила я их немало по жизни, не бросили меня. Кстати, если говорить о друзьях, я уверена, что лучше находить их в сложных и даже в экстремальных ситуациях. Здесь, в мирной жизни, вы легко относитесь к этому слову, но когда ты на чужой территории и на грани провала, и при этом тебя не бросают, а вытаскивают даже в ущерб себе — это ценно. Такое ты уже не можешь забыть никогда. Так вот, мои друзья устроили меня в центр подготовки ФСБ педагогом-консультантом, по запросу, так скажем, когда будет необходимость. В то же время, видимо, став немного свободнее, я встречаю любовь всей своей жизни. Он уже тогда был богат, ему пятьдесят, мне шестьдесят, а мы как дети. Мы прожили восемнадцать лет, и я не думала, что после шестидесяти можно быть такой счастливой. Но, как оказалось, я многое не знала про своего мужа. После смерти со мной связались и сказали, что мне по наследству переходит карта закрытого игрового клуба «Прага», и я поняла, что мой муж не был, что называется, святошей. Вот тогда все и закрутилось.
Женщина оставила руку Милены и вновь выпрямилась на стуле как струна.
— Как ты понимаешь, сейчас каждый второй начальник — мой ученик, и они, надо сказать, нет-нет, да приходят ко мне за советом. Да и работала я в Германии однажды с очень большим ныне человеком, — хитро ухмыльнулась Элла, — так что даже в восемьдесят три ко мне прислушиваются.
— Почему было просто не арестовать всех? — еле вымолвила Милена. Успокоительное было сильным, и у нее уже не осталось сил на эмоции.
— Потому что это не просто люди, это монстры, которых надо брать только на огромной доказательной базе или, как у нас раньше говорили, — на теле. Их надо арестовывать только с поличным, чтоб они даже пикнуть не успели, а тем более, подключить все свои огромные ресурсы. Они все должны были быть наказаны. Устроители, игроки, исполнители — все! А самое главное, нам нужен был сейф с документами, который открывается только в конце игры.
Поэтому игра должна была состояться в любом случае, без вариантов.
Элла говорила очень жестко, но все равно в голосе чувствовались оправдательные нотки.
— В общем, дело поручили мне, потому что я невольно оказалась внутри системы. Я разрабатывала план, и игроков тоже выбирала я, а не искусственный интеллект, как думали организаторы и сами игроки. Это стоило мне всего подкупом группы OSINT и перевербовкой мадам Секретарь. Первые получили много наличных и делали вид, что работают, выбирая того, кого хотела я, и обосновывая это перед своим начальством. Но надо признать, они не знали, что я из органов, просто думали: богатая баба хочет отомстить своим обидчикам. Перед второй же было поставлено условие: или она помогает нам, и мы ее оставляем на свободе за это, или прямо сейчас пожизненное.
— И она согласилась? — сказала Милена в ужасе, понимая, что убийца игроков останется на свободе.
— Конечно, она не дура, просто нанятая актриса и не более, — ответила Элла и продолжила: — Подбирая игроков, я и вспомнила о тебе, слоняющейся уже почти год по Москве как неприкаянная. Надо было что-то решать, и я подумала, что это будет лучший выход. Пойму, что ты за человек, и решу, стоит с тобой знакомиться или отпустить тебя в свободное плаванье.
— И что решили? — спросила Милена бесцветно.
— Ну, я же здесь, — сказала Элла сухо.
— Почему выбрала других?
— У меня есть хобби, — ответила Элла. — Я до сих пор выискиваю сложные бездоказательные дела, когда преступник не понес никакого наказания, когда следствие не смогло найти достаточных наказаний. Вот по этому принципу и брала, доставая из своей подборки. Когда кинулась, многих уж нет, другие в психушке, третьи инвалиды, так из огромной папки еще и повозиться пришлось, выбирая семь человек. Но тут еще и расчет такой, такие индивиды будут молчать и меньше возмущаться, с ними проще договориться. Чарли, который намеренно снял страховку своей внучке, а потом на следствии говорил, что это она сама. Олег Ворон выкинул в окно свою сумасшедшую девушку и тоже утверждал, что она сама. Скромница, старая дева Валерия, на месяц лишила свою мать-инвалида лекарств, подменив их аспирином, чем вызвала ее преждевременную смерть. Пловчиха Авангардина намеренно врезалась в столб местом пассажира, потому что узнала, что ее муж уходит к любовнице; сама она не собиралась умирать, это была случайность. Восьмерка, что вылетел первым, избивал свою жену до полусмерти. Она скончалась позже, но точно доказать, что это случилось от постоянных избиений, — не удалось.
— Сага? — спросила Милена ровным тоном. Но это было только видимое равнодушие, которое скрывало пожар, прибитый внутри лекарствами.
— Твой Сага — погрешность в схеме, можешь выдохнуть, он никого не убивал. Ох и натерпелась я с твоим Сагой, умник чертов, — в этот момент Элла улыбнулась. — На него не было ничего рассчитано. Из-за мистера всезнайки пришлось вывести нашего агента раньше. Туда должен был прийти его брат Вениамин, тупой, ограниченный, злой, меркантильный и трусливый юноша. Они оказались очень похожи внешне, поэтому охрана, сверившись с пригласительным, ничего не заподозрила.
— Как вы заставили людей прийти? — спросила Милена.
— Всех по-разному, — Элла повела плечом. Ее раздражало, что внучке интересно все про этих людей, а не она сама. — Авангардина вам правду сказала, просто повесили это объявление у ее двери. Она сделать-то сделала, но мучилась угрызениями совести и жить не хотела. Ворону послали приглашение от имени продюсера, наша коллега под видом парикмахера надоумила мачеху Валерии отправить ее туда, мол, найдет себе нормального мужа и съедет от вас. Вениамин, брат Саги, должен был и так повестись на бал селебрити, а он, я так поняла, решил над братом поиздеваться, вырядив его как клоуна.
— Единственное, у меня был вопрос: как заставить тебя, чтоб не заподозрила? И, изучив все, все-таки я неплохой психолог, поняла, что это может сделать только твоя Светка. Она тебя не предала, просто помогла, как я ей объяснила, помириться с бабушкой. Более того, хочу сказать, что никто никого не продавал, это был дурацкий сценарий устроителей. Смешно, эти чудики придумали такую байку, что среди вас подставной, не зная, что это так и есть.
— Анна, — сказала Милена.
— Да, а как ты догадалась?
— Она была очень смелая, чересчур для девушки в такой ситуации. — и хоть голос был спокоен, предательская слезинка все же потекла по щеке.
— Ну, в общем, компания получилась отменная: ты, наш агент, люди, так или иначе запятнавшие совесть преступлениями, тире договорные, и твой Сага, который пошел вместо своего братика-убийцы. Да, милая, его брат Вениамин, с которым они так похожи, прикончил своего папочку. Тот позвал его на дачу, сказал, что лишает наследства, а Веник этот не будь дурак, перекрыл в камине вытяжку. Папаня жил один, выпить любил, вот уснул и угорел.
— Почему его не посадили? — спросила Милена.
— Потому что доказать не смогли, — ответила, разведя руками, Элла. — Так бывает, к сожалению.
Милена закрыла глаза, ей не хотелось больше разговаривать, но Элла продолжила.
— Далее работала уже наша команда. Внедрение было медленным, но нам нельзя было спугнуть никого, ни устроителей, ни масок.
— Ты считаешь себя лучше их? — спросила Милена. — Лучше своего отца, мужа, сына, внука, а сама? Ты же чудовище! Ты убила людей!
— Фу! — Элла помахала на себя как веером рукой с огромным красным камнем. — А я-то думаю, что тебя так корежит. Вставай, нам пора.
И, ничего не объясняя, она вышла из комнаты, бросив на ходу Максимке:
— Возьми сумку с деньгами и поторопи ее. Нас уже мальчики заждались, первый допрос и первые подписи им надо сделать очень быстро, чтоб, когда проснутся адвокаты, уже и комар носа не подточил.
Глава 11. Сага о справедливости На каждого найдется Немезида
Главное в битве с Драконом,
В порыве праведных страстей,
Поддержан Богом и законом,
И зрителями всех мастей.
Под шумные аплодисменты
Всех праведников на земле,
Сквозь вялые аккомпанементы,
Потерянные в хрустале.
Свои победы оглашая,
Спеша их сразу рассказать,
Победно песни распевая,
Драконом самому не стать.
1 января, 08:00 по московскому времени
— Этого не может быть, потому что просто не может быть, — сказал полковник пораженно. Нет, он не удивлялся, операция разрабатывалась очень долго, просто не мог поверить, что у них получилось. Что все, что так долго готовили, все-таки произошло на самом деле. — Покажи мне их.
Майор, сидевший за компьютером, вывел изображения на большой экран.
— Вот, товарищ полковник, первая допросная… Ой!
— Это что такое? — поразился полковник.
— Это Мария Вернадская. Она была очень пьяна, когда их привезли, видимо, спать захотела, вот на стол и залезла, — пояснил майор.
— Та самая?
— Да, заместитель губернатора, — кивнул майор.
— Дальше, — скомандовал полковник.
— Это Михаил Матронов по кличке Матрешка, — показал другую допросную майор. В ней сидел полный человек и, поглядывая по сторонам, барабанил пальцами по столу, чем выдавал свое волнение.
— Да, крупная рыба, взять мы его не могли никак. Очень, говорят, осторожен. Дальше!
— В следующей у нас сидит генеральный директор «Североморскстальпром» и еще компаний тридцати, — поотжал он их все лет за пять. Там рейдерство чистой воды, да вот связи у него, конечно. Нажал, где надо, ни свидетелей, ни бумаг. Женщин ненавидит, и говорят о нем разное, но все слухи без доказательств.
— А что у него с лицом? — спросил полковник.
— Насколько я понял, в девяностые, когда он начинал, был бухгалтером у одного положенца в Екатеринбурге. Тогда всю братву положили, ему же взрывом пол лица снесло, но он выжил.
— Дальше. А это наш золотой мальчик? — спросил полковник, глядя на молодого человека, подкидывающего вверх, как монетку, игральную фишку.
— Да, сын одного из наших доморощенных олигархов. Папа и депутатом был, и губернатором, так в олигархи и выбился. Умер года три назад. Сынок просто проедает его деньги, казино, яхты, гулянки.
— Дальше. А вот и режиссер наш, новомодный. Не спасут тебя в этот раз ни твои деньги, ни покровители. Поедешь ты в места, не столь отдаленные свою хрень ставить... Следующий.
— А это глава строительного холдинга, что кинул на миллионы застройщиков по всей стране, но у него виноваты оказались все, не сел только он, — сказал майор. — Товарищ полковник, он так смешно шепелявит, что записывать за ним очень трудно.
— Нашел, о чем думать, — отмахнулся полковник. — Покажи мне последнего.
— Неужели и его сможем? — недоверчиво протянул майор, включая изображение с седьмой камеры. В допросной сидел полностью седой человек и курил трубку.
— Попробуем, — неуверенно ответил полковник.
— А ведь они думали, что неприкасаемые, — заметил майор.
— Ну, на каждого найдется своя Немезида. Может быть, не сразу, но обязательно найдется, — рассудил полковник.
— Кстати, вот и она! — воскликнул майор. — С девчонкой приехала. Я хотел съездить, нет, настаивала, что привезет ее сама. Я таких женщин не встречал раньше. Как она все продумала, как держалась.
— Это не женщина, это сама Немезида и есть, недаром ее так прозвали. Ни одного прокола, правда, кроме сына и внука, там полное фиаско. Свидетелей всех опросили?
— Заканчивают уже, — ответил майор.
— Этой мадам Секретарь все же сделай подписку о невыезде, чтоб не сбежала до суда, — напомнил полковник. — Она хоть и помогла нам, но может испугаться. Подписка о неразглашении, гос. тайна и тому подобное? Все сделали?
— Обижаете, товарищ полковник.
Дверь без стука распахнулась, и в кабинет вошла женщина в строгом черном платье.
— Товарищ полковник, еще один свидетель. Я уже поговорила с ней, так что можете отправлять на официальные допросы.
— Майор, выполнять, — распорядился полковник.
— А я пока напишу доклад о проделанной операции.
Глава 12. Автобус мечты Чудеса случаются только с хорошими людьми.
01 января 10 часов по Московскому времени
Допрос казался бесконечным, и Милена постоянно клевала носом, но на вопросы отвечала спокойно — видимо, еще действовал Максимкин укол.
Когда она вышла из здания, то ленивое зимнее солнце наконец начало освещать пустынные улицы Москвы. После новогодней ночи они выглядели как алкоголик после запоя — неопрятно и болезненно.
Надо было идти до метро, хотя летом до Арбата вполне можно было бы прогуляться пешком.
Вдруг прямо перед Миленой остановился полностью затонированный микроавтобус. Дверь отъехала, и показалась Анна.
— Ну, вот и снова в сборе. Давай запрыгивай, нас по домам развезут!
Но Милена стояла и не могла даже вымолвить слово, она не понимала — что это? Галлюцинации? Она сошла с ума? Так действуют успокоительные? Или ей вкололи какие-то наркотики?
Мысли были одна страшнее другой, поэтому она попятилась от автобуса.
— Ой, дурында! А тебе что, не сказали? Вот козлы! — разорялась Анна.
В этот момент из автобуса выпрыгнул Сага, такой, каким запомнила его Милена. В той же рубашке и тех же штанах. Он подошел к девушке, когда она, пятясь, поскользнулась и упала на асфальт.
— Ты ударилась, тебе больно? — спрашивал он, трогая ее руки и ноги. — Ничего не сломала? Что болит?
— Ты призрак? — спросила Милена на полном серьезе.
— Нет, — ответил Сага и улыбнулся ей так, как никто и никогда раньше не улыбался — как своей.
— Ну и пусть призрак, — решила вслух девушка. — Если мне хорошо, то какая разница?
Тогда Сага наклонился к ней и поцеловал.
— Знаете, что? — услышали они голос откуда-то из другого мира. В их маленьком и уютном сейчас никого не существовало. — Поехали домой, я спать хочу.
Сага перестал ее целовать, и Милена увидела Анну, стоящую над ними.
— Как же я рада тебя видеть! — пролепетала она, улыбаясь. — Мне так хотелось, чтоб ты знала, что тетка моя жива и здорова.
— Рада за тебя и за тетку в равных пропорциях, — ответила ей Анна, улыбаясь в ответ. — А сейчас поднимаемся и в автобус.
Когда Милена подходила к машине, то ждала и боялась одновременно.
— Привет победителю, — услышала она усталое приветствие Чарли.
Олег с Валерией сидели в обнимку, и так как та спала у него на плече, он просто помахал Миле рукой.
— Умереть не получилось, — сообщила ей Авангардина разведя руками. — Значит, будем жить.
— Странно, что тебе никто о нас не сказал, — удивлялась Анна, закрывая дверь автобуса, и скомандовала: — Поехали!
Вся компания вновь тронулась в путь.
— Но как? — спросила Милена, все еще не придя в себя от свалившегося на нее счастья.
— Я не могу рассказать тебе сути операции, но если ты про спасения, то всех по-разному вытаскивали, — начала Анна. — Для нас было важно, чтоб наши маски и главные устроители игр до последнего были уверены, что все идет по их зверскому плану. Для того, чтоб этот злосчастный сейф был открыт и подписи поставлены. Геннадия, вон он, в углу сидит, Олежку и твоего Сагу было вытащить легче всего. За несколько часов до игр, когда команду устроителей нижнего звена, которые, к слову, за все это отвечали, мы подменили.
— Как? — спросил Сага, видимо, и им в подробностях никто ничего не рассказывал.
— Частями. Первого — когда вышел покурить во двор, а потом уже он вызывал туда по одному всех. Слава правилам игры, все, даже команда устроителей, ходили в масках и бесформенных одеждах. Мы благодаря Немезиде знали все подробности мероприятия заранее и потому подготовились.
— Благодаря кому? — не поняла Милена.
— Немезиде. О, это легенда! — Глаза Анны загорелись. — Я о ней в учебниках читала и даже не мечтала когда-нибудь поработать. Да и вообще я думала, что она умерла уже, а оказывается нет, в строю еще бабуля. Когда она служила в разведке и работала заграницей, ей дали кодовое имя «Немезида», потому что она карала немецких преступников, ушедших от Нюрнбергского трибунала и спрятавшихся в западных, не дружественных нам тогда странах. Так вот, ни одного прокола и ни одной осечки за все время. Вот и сейчас ей восемьдесят три, а она внедрилась и операцию просчитала до миллиметра, до секундочки.
— Хотел бы я посмотреть на эту женщину, — вставил Чарли.
— Никто из нашей команды ее не видел, — сказала Анна. — Просто знали имя Немезида, и все. Конспирация сильнейшая. Ну так вот, когда команду полностью заменили наши, а из устроителей осталась только секретарша, уже перевербованная Немезидой, — там ее звали мадам Секретарь, — мы начали действовать. Яд в браслетах заменили на быстродействующее снотворное, пульс при нем минимальный, я же должна была констатировать смерть для вас и наших зрителей на балконе. С Гардиной тоже получилось просто. Там в сливе ее уже ждали и быстро надели маску с кислородом. Чарли чуть сложнее: он упал в яму с собакой, но их голодных волкодавов, усыпив, мы заменили на своих овчарок, с ними в яме сидел и кинолог. Когда Чарли туда упал, наш человек брызнул красной краской вверх на стены. На ухо быстро приказал Чарли покричать, а собакам дал команду «голос». Нужный эффект был достигнут без особых затрат. Труднее всего пришлось с Валерией. Мясорубку, как они называли ножи под крутящимся полом, выключить было нельзя, звук бы пропал и стало понятно, что она не работает. Поэтому там натянули тонкую сетку, чтоб ее было не видно, и к полу, с другой стороны, прикрепили двоих ребят тросами. И когда Валерия полетела, один ее схватил, так что страховочная сетка даже не понадобилась.
— Но я видела ее в этих ножах, — возразила Милена.
— Ты видела тряпки в крови, которые сбросили другие наши ребята с люка, как только была поймана Валерия. Это-то как раз и был прокол. Они взяли стандартные черные, а на Валерии черных вещей не было, но слава богу, никто ничего не заметил под действием страха и адреналина.
— Какой хороший автобус, — вдруг сквозь слезы сказала Милена.
— Обычный микроавтобус, — ответил Сага.
— Нет, — качнула головой девушка, заставляя себя срочно перестать рыдать. За последние сутки слезы ей очень сильно надоели. — Это автобус мечты.
И сама поцеловала Сагу.
— Одного не пойму, — удивлялась Анна. — Почему они тебе сразу не сказали, что все живы?
Они не знали, что на третьем этаже того же здания, из которого они только что уехали, глядя в окно на отъезжающий микроавтобус, стояли и разговаривали два человека, и один как раз отвечал на вопрос Анны.
— Да, не сказала, но я была обижена, — говорила Элла полковнику. — Она не обрадовалась мне, родной крови, ей были важнее эти вот люди, и даже то, что они могут быть действительными убийцами, ее не впечатлило. Вот я и решила: пусть помучится маленько.
— Я, конечно, вами восхищаюсь, и вы моя любимая наставница, да что там, вы легенда во плоти, но все же возражу: ваша внучка помучилась за последние сутки, и немало. Иные от такого вовсе не оправляются. Я бы свою дочь никогда бы не подверг такому.
— Но я не ты, — сказала женщина таким тоном, что сразу стало понятно: разговор закончен.
Эпилог
Прошел год.
31 декабря, 18:00 по московскому времени.
— Это твоя бабушка, и ей восемьдесят четыре года, — говорил Сага тоном учителя в трубку. — Ты должна ее позвать к нам на Новый год. Нет, я не хочу вспоминать, что она натворила, и тебе не советую. Да и вообще, если бы не она, я бы с тобой никогда не встретился. Так что давай не упрямься. Целую.
В кабинет постучались:
— Сага, к вам опять пришел Вениамин, — извиняющимся тоном сказала секретарь. — Он внизу.
— Скажите охране, что сам спущусь, — вздохнул молодой человек.
Сегодня Новый год, а в этот праздник всегда хочется быть милосердным, к чему и призывал он только что жену, но говорить со стороны всегда легко. Ты точно знаешь, как правильно поступить другому. Когда же дело доходит до тебя, эта уверенность испаряется. Сага никак не мог уговорить себя сделать то же самое по отношению к Венику. И не потому, что тот отдал ему свой билет на праздник. Это он как раз сделал без злого умысла, просто поржать над братом хотел. Думал, что это будет и правда настоящая тусовка селебрити, и на следующий день вся Москва будет обсуждать, какой же кринж этот наследник огромной корпорации — приперся на бал в спортивном костюме.
Сагу не отпускала мысль, что Веник мог быть причастен к смерти отца, и вот это совсем другая история. Хотя Вениамина защищала даже Милена, к тому же в мире существует презумпция невиновности. Мало ли, что решила Элла, доказательств не было и нет, но он уже не мог это забыть. Сомнения точили его изнутри, не давая простить брата.
— Сага, миленький, ну прости, пожалуйста, меня! — стал умолять Веник, как только его увидел.
— Что тебе надо от меня? — спокойно спросил он. — Денег не дам, попроси у матери, ей все проценты выплачиваются в полном объеме. Дружить с тобой не хочу, что еще?
— Ну, мать не дает уже, — взмолился Веник.
— Работать не пробовал? — задал риторический вопрос Сага. — Попробуй, помогает. На, — он протянул ему визитку. — В мой ресторан требуются официанты. Я позвоню управляющему и предупрежу.
— Да пошел ты, — Вениамин с перекошенным лицом выбил визитку из рук Саги и ушел.
Дома пахло елкой и мандаринами, а из кухни к этому великолепию приплетались нотки окорока, который запекала Милена. Честно сказать, готовить у нее получалось просто замечательно: осенью она поступила в кулинарный техникум, в похожем она недоучилась на Сахалине и теперь Сага был ее личным дегустатором.
— Привет, я не слышала, когда ты пришел, — сказала Милена, прыгнув на Сагу, и они стали целоваться. Они вообще очень много целовались, словно не могли оторваться от столь увлекательного процесса, но сейчас их прервал звонок в дверь.
— Ты все-таки позвала ее? — спросил Сага.
— Нет, — мотнула головой Милена. — Может, это Светка?
Но на пороге стояла все-таки Элла, как всегда, с прямой спиной и немного надменным взглядом.
— Пустишь? — спросила она вместо приветствия.
— Конечно, — ответил Сага. — Проходите.
Милена, уже поняв, кто пришел, села за стол, и улыбка, пять минут назад не сходившая с ее лица, исчезла.
Элла прошла, села за стол и, глядя на Милену, сказала:
— Не обижайся на меня, прошу. Нести обиды и боль через всю жизнь нельзя. Вернее, не так: можно, но не нужно, тяжело очень будет и скорее всего они тебя сломают. Возможно, в нашем с тобой роду удаются только девочки. Я горжусь тобой и твоими успехами. Надо сказать, тебя очень хвалят, и ваш педагог уже готовит место в своем ресторане, где он шефствует.
— По-прежнему следишь за мной? — удивилась Милена.
— Не я и не только за тобой, — поправила ее Элла. — Так положено. Операция была секретная, и вас будут вести еще несколько лет.
— А что с другими? — спросил Сага, заинтересовавшись. После того автобуса, развозившего их по домам первого января, он больше никого не видел, естественно, не считая Милены.
— Авангардина постриглась в монахини, а все свое имущество завещала монастырю, — ответила Элла.
— Я с ней разговаривала, — вставила Милена. — Ну, сразу после «Праги». Она говорила, что не хотела убивать мужа, она хотела умереть сама.
— Возможно, — не стала спорить Элла и продолжила: — Олег и Валерия поженились. Живут вместе, вроде бы у них даже любовь, хотя кто его знает.
— А Олег? Он, наоборот, хотел ее удержать, девушку свою, а она вырывалась из его рук, а потом он упал на пол и пока поднимался, она выбросилась в окно. За это промедление он корит себя всю жизнь.
— Вполне возможно, — продолжала дружелюбно соглашаться с ней Элла. — Чарли так и живет с внуком, и, по-моему, они наконец нашли общий язык. Внук вернулся в цирк и выступает там в своем номере, а Чарли ходит на каждое его выступление.
В этот момент вновь прозвенел дверной звонок.
— А это уже точно Света, — сказала Милена и убежала встречать подругу.
Когда они остались вдвоем, Сага спросил:
— Всех причастных наказали?
— Всех, кроме одного, — с досадой признала Элла.
— Ну вот, самые близкие мне люди на месте! — громко произнесла Милена, когда она с разрумяненной от холода подружкой вернулась в гостиную. — Я хочу поделиться с вами радостью, которую узнала только сегодня утром.
Она подошла к Саге и тихо сказала:
— У нас будет ребенок.
— Ура! — прокричала Светлана громко и искренне. — Давайте это отметим срочно, виновнице тоже можно глоток шампанского. Кстати, Сага, ты мне олигарха нашел? Помни, ты обещал! В наступающем году крайний срок!
— А как же твой поклонник из пивнухи? — спросила Милена.
— Профессор Петр Борисович сегодня опять мне сделал предложение, — вздохнула рыжая. — Боюсь, он для меня все-таки староват, но, если твой муж будет тянуть с кандидатами, я не выдержу и соглашусь. Так что поторопись!
Сага, Милена и Светка смеялись, чокались и обнимались, а Элла включила телевизор. Там пожилой седовласый человек с трубкой во рту рассказывал с экрана что-то смешное.
— Главное, чтоб родилась девочка, — тихо сказала Элла и, выпив шампанского, загадала именно это желание.
Картинка в телевизоре сменилась, заиграла новогодняя музыка и на сцене в костюме Снегурочки появилась знаменитая ныне певица, которую Элла знала под именем «мадам Секретарь». Конечно, ни Милена, ни Сага ее не узнали без грима и парика, но Элла-то была в курсе, что это она.
— Включи погромче! — крикнула Милена, пританцовывая.
«Дурочка, — по-доброму подумала Элла. — Знала бы ты, кому подпеваешь, сошла бы с ума. А ведь в нашей жизни очень многое не то, чем кажется. Может оно и к лучшему, что не знает, так легче жить».
Она грустно ухмыльнулась и сделала телевизор погромче.
— Мне хочется всем пожелать,
Чтоб в вашей жизни было место чуду,
Всегда по-крупному мечтать
И видеть волшебство повсюду.
Я верить в фей и эльфов разных
Вполне серьезно убеждаю вас,
Как белый день — ведь это ясно
Волшебники живут средь нас.
Они впадают в спячку, в забытьё,
Порою прячутся в квартирах не спроста
И открывают волшебство своё
Всегда лишь тем, кто верит в чудеса.
А нас все меньше, тех, кто знает — есть
И Дед Мороз, и спящая принцесса;
И вот они уходят тихо в лес,
Скучая от отсутствия процесса.
Давайте с вами в это Новый год
Вернёмся в детство, свято веря,
Что к нам на цыпочках зайдёт
Большое счастье, постучавшись в двери.
Для справки:
«Генерал-лейтенант вермахта Рейнхард Гелен возглавлял отдел «Иностранные армии Востока» (FHO), который занимался сбором данных о Советском Союзе. Осознавая поражение Германии, весной 1945 года он приказал скопировать важнейшие досье на микрофильмы, спрятать их в водонепроницаемых бочках в Баварских Альпах и лично сдаться в плен американским войскам. Гелен предложил спецслужбам США свои обширные знания о СССР и готовую агентуру, заявив, что только его люди могут эффективно работать против советской угрозы. Огромное количество засекреченных агентов были переданы американцам в полное подчинение и продолжили свою работу в Советском Союзе, просто сменив начальника. Их выявление происходило вплоть до семидесятых годов. Более того, были случаи, когда их деятельность передавалась по наследству, и уже дети внедренных агентов Фюрера работали на развал СССР. Как многие признавались, когда их разоблачали, что они ничем противоправным не занимались, просто писали доносы».
Газета «Завтра», 2023 год.
Дорогой читатель, жду тебя в социальной сети ВКонтакте в сообществе «Автор лирических детективов Юлия Ефимова», где я общаюсь со своими читателями, разыгрываю книги, читаю стихи.
Желаю вам, чтобы в вашей жизни всегда было место чуду!
Всегда ваша,
Юлия Ефимова
Книги Юлии Ефимовой
Миру видней
Никогда не играйте в смерть
Робкий ангел возмездия
Пока медведица на небе
Неизвестный псевдоним Бога
Волшебное свечение Ладоги
Русская тайна Казановы
Остров тринадцати приговоренных
До встречи в следующей жизни
Игра вынужденных убийц
Секрет сибирского старца
Круговорот благих намерений
Эффект искаженных желаний
Исповедь дочери «Маньяка»
Цикл «Миссия: Дилетант»
Ложь без срока годности
Потерянное наследство тамплиера
Забытая легенда Ольхона
Проклятие принцессы Алтая
Отель «Китовый райк»
Цикл «Проект 213: учитель»
Закон навязанных обстоятельств
Закон «белых мелочей»