Космонавт Глава 1 Борт МКС. Аварийный модуль. Тревога разрывает тишину резкими гудками. Аварийные панели раз за разом мигают красным. Давление падает — и слишком быстро. Уже ясно — повреждён один из стыковочных узлов. Где-то там, в темноте, зияет пробоина, забирающая сейчас у нас воздух, тепло и жизнь. — Экипаж, ГОТ+3! — кричу я, перекрывая сирену. — Костя, доложи показания БУК! — Пробоина в секторе 4, диаметр — примерно восемь сантиметров! — пальцы бортинженера забегали по сенсорам. — Автолюки не сработали, перекрываю вручную! Я бросаю взгляд на показатели, и неприятный холодок трогает спину. Данные подтверждают худшее: трещина в корпусе, разгерметизация. Если не залатать её сейчас — станция потеряет целый модуль, а вместе с ним и шанс на спасение для остальных. Обвожу взглядом экипаж — совсем молодые пацаны, только начали летать. Лица бледные, но сосредоточенные, глаза так и бегают по показателям. Ситуация критическая, и они не справятся с задачей — опыта не хватит. Никакие новейшие знания и обучения не заменят опыта пережитого. А значит… Я помчался к аварийным скафандрам. «Орланы» на своих местах — ярко-оранжевые, с жёсткой спинной системой. — Саша, готовь аптечку ДК-3! Остальные — в «Звезду» через 30 секунд! — Но командир… — молодой врач замер с набором декомпрессионных препаратов. — Приказ. Я проходил ремонт на «Мире» в 98-м. У вас такого опыта нет. — А как же вы, командир? — Прорвемся, Сань… Быстрее! Команда уходит, а я включаю камеру. Нужно надиктовать сообщение для Земли. Для неё. Для дочки. Экран тревожно мерцает. — Лена… Машенька… — мой голос дрогнул, но этого позволить нельзя. Я собрался и даже чуть улыбнулся. Я хочу, чтобы они запомнили меня таким. Пауза. Не надо рыданий. Не надо прощаний. Просто правда. — Обещание не сдержу, к ужину не буду. Сорри, — губы ещё растягиваются в улыбке и почти не дрожат. «Сорри» — это наше, домашнее. Машка в детстве всегда так говорила, когда проливала чай на клавиатуру. — Вы же знаете, я всегда был упрямым «старикашкой». И если кто-то должен был остаться, то только я. А этим пацанам ещё летать и летать. Пауза. В голове мелькают лица: Лена, смеющаяся на нашей даче с веером для шашлыков, Машка, бегущая ко мне с выпускным аттестатом… Они… поймут? — Люблю вас, мои девочки. Космос — это звёздная синяя вечность. А вы — моя вечность. Я всегда с вами. Просто посмотрите на небо, когда будете вспоминать папку и мужа. Выключаю запись. Всё. Защёлкиваю шлем. В ушах привычный треск радиоканала. Мертвый холод уже пробирается сквозь скафандр. Конденсат на стекле шлема мешает обзору. Шаги даются тяжело, словно идёшь против ветра, которого здесь нет. Данные позволяют быстро определить конкретную точку. Нашёл. Пробоина рваная, с острыми краями. Воздух вырывается в космос со скоростью — с шипением. Беру заплатку, фиксирую. Руки немеют. — ЦУП, это СО-1, начинаю внеплановый выход. Пробоина в зоне стыковки СУД. — Подтверждаем, Алексей. У вас двенадцать минут до критического падения. Мои пальцы в толстых перчатках нащупали аварийный комплект ЭГК-1М. Внутри всё нужное — трёхслойный гермопласт и армирующая сетка. За корпусом я слышу шипение убегающего воздуха. — Начинаю наложение заплаты. Температура поверхности: минус сто двадцать, перчатки «Беркут» держат. — Экипаж в безопасности? — голос ЦУПа неестественно ровный. — Подтверждаю. Передаю управление Кос… Раздаётся какой-то новый треск. Я прислушиваюсь. Что-то ломается внутри конструкции. Взрыв? Нет… Просто старое железо, годы на орбите дают о себе знать. — Алексей? Алексей! Ваши показатели… Не отвечаю. Всё плывёт перед глазами. Последнее, что я вижу — Землю в иллюминаторе. Такую красивую… И звёзды. Такие же, как тогда, в детстве, когда я впервые решил, что обязательно полечу. Последняя моя мысль: ребята выжили. А я… Но додумать не успеваю — сознание провалилось в бездну. * * * Сначала я ощутил тяжесть в теле. Жив? Как такое возможно? Лежал я на чём-то твёрдом, неровном, поэтому было очень неудобно. В носу стоял запах бензина или автомобильных выхлопов и чего-то кислого… Кефир? Похоже. Но как? В космосе? Где-то совсем рядом слышались незнакомые голоса: взволнованные, но приглушенные, будто сквозь воду. — Дышит? — Жив, жив… Головой, видать, стукнулся. — Ну герой… Котейку снял. А сам чуть не расшибся. Я попытался пошевелиться, хотя бы открыть глаза, но веки словно свинцом налиты. Где я? Последнее, что помню это треск, вспышка, в иллюминаторе Земля и звёзды. Сквозь полутьму пробился резкий свет, и я, наконец, разлепил глаза. И тут же зажмурился, поднял дрожащую руку, заслоняясь от солнца. Небо тут голубое, прекрасное. Совсем не то, что бездонная чернота в космосе. — Очнулся! — надо мной склонилось мужское лицо с щетиной и глубокими морщинами. В нос тут же ударил резкий запах махорки и пота. На голове у незнакомца потрепанная кепка-семиклинка. — Ну как, хлопец, очухался? — голос такой хриплый, обеспокоенный. Я попытался сесть, но голова тут же начала раскалываться, а обстановка, которую я и так еще не слишком-то разглядел, поплыла перед глазами. Машинально потрогал затылок, где пульсировал сгусток боли, но пальцы нащупали что-то влажное, липкое. Отдёрнул руку, поднёс к глазам ладонь и увидел, что та в крови. В голове роится куча мыслей. Где я? Почему лежу на земле? Почему в крови? Что со станцией и командой? И почему здесь запахи города, от которых я за последние месяцы отвык там… Мои размышления прервал звонкий женский голосок: — Не двигайся, парень, скорая уже едет! Парень… последний раз так меня называли лет двадцать назад. И то с натяжкой. Повернул голову на звук — сквозь толпу протискивалась девушка. — Я бинт принесла. Всё, что нашла. Щурюсь, чтобы разглядеть её. Темные волосы, собранные в хвост, хрупкая фигурка, платье в мелкий цветочек. Простенькое, ситцевое, больше похожее на домашнее. — Машка? — хрипло выдыхаю я с затаенной надеждой. Она присела на корточки рядом со мной, наморщила лоб и недоумённо спросила: — Что? Нет, я Оля. Я несколько раз моргнул, протёр глаза. Зрение прояснилось. Нет, не Маша. Совсем другая. Мне помогли встать. И я всё-таки оглянулся — значит, я посреди города. Странного города. Медленно обвел взглядом окружающих. Люди — вроде бы обычные, но что-то в них резало глаз. Пришлось ещё немного подумать, прежде чем я понял, что не так. Мужчины — в мешковатых пиджаках из неприметной ткани серых и коричневых тонов, в широких брюках почти без стрелок. Ни джинсов, ни привычных футболок. Женщины — в неброских платьях до середины икры, некоторые — с платками на голове, словно вышли из фильма про послевоенное время. У одной в руке самая настоящая авоська со свежим хлебом. Они выглядели… как будто сошли с пожелтевших фотографий. Будто из тех сложных, но славных лет, о которых я сам только рассказы слышал. Нихрена не понимаю… — Ну ты даёшь! Знатно шлёпнулся. Совсем молодёжь разучилась по деревьям лазать, — послышался новый мужской голос. Я повернул голову и увидел хмурое лицо мужичка в засаленной хэбэшной спецовке с мазутными пятнами на груди и рукавах. Пригляделся и прочитал надпись на нашивке: «Транспортный цех № 3». В руках он держал какую-то тряпку, пропахшую соляркой. Я поймал себя на том, что запахи чувствую, как охотничий пес. Вот это да! Будто и не болел ковидом никогда. Перевёл взгляд за его спину. А вот и дерево, с которого, как тут говорят, я грохнулся. Сбоку копошился паренек возле допотопного «Москвича-400» — рукава закатаны, сам перемазался, чинил прямо на улице. «Вот откуда этот запах, » — пронеслось в моей голове. Поблизости от меня на земле валялась разбитая бутылка кефира, из авоськи сочилась белая лужица. Рядом лежала булка хлеба, чуть намокла, но не критично. Я почему-то почувствовал облегчение: хлебушек цел. Нельзя хлеб выбрасывать, так учили нас бабушки. Так считали в СССР. Вдруг я ощутил, как в районе груди что-то пошевелилось, а затем раздалось жалобное: «Мяу». Опустил взгляд и только сейчас понял, что левой рукой крепко прижимаю рубаху. А за пазухой… Серая усатая морда протиснулась между пуговицами и снова пискнула. — Тишка! Тишенька! — сквозь толпу прорвалась девочка лет пяти-шести, в синем сарафане и сандаликах на босу ногу. Лицо заплаканное, чумазое, а маленькие кулачки то и дело терли глаза, размазывая грязь по лицу ещё сильнее. Она остановилась рядом со мной и протянула ручонки. Я вернул ей котёнка. Она прижала его к себе и принялась гладить. — Спасибо, дядя! Вы его спасли! — проговорила кроха, оторвавшись от серого комочка. — Пожалуйста, — заторможено отозвался я, соображая. Это что получается? В этом сне я грохнулся с дерева. Полез за котенком? Похоже на то… Хм… Сюрреалистичность всего происходящего никак не желала укладываться в голове. Будем пока считать, что это сон. Второй вариант — что я сбрендил, меня категорически не устраивал. Хотя ни один сумасшедший не считает себя таковым. Но медкомиссию ведь регулярно проходил, анализы, обследования плановые перед полётом, там ни один диагноз не проскочит — успокаивал я себя. Так… Будем рассуждать логически. На станции произошёл взрыв, и я должен был погибнуть. В этом я уверен почти на сто процентов. Тогда почему я здесь? А-а… Все понятно… Я каким-то чудом выжил и нахожусь… в коме? Это всё мое воображение? Если да, тогда это очень детальный глюк. Резкий, отрывистый гудок прорезал воздух. Не привычный современный вой сирены, а короткий, хрипловатый звук. Я повернул голову и увидел подкатывающую белую «буханку» с красным крестом на боку. Двери со скрипом распахнулись, и оттуда выпрыгнули двое. Медики: мужчина и женщина. Они торопливо зашагали к нам. — Ну-ка, давай посмотрим, — сказал мужчина в белом халате с завязками на спине, отсвечивающем рыжими пятнами йода на мятой ткани. На голове у него красовался чепчик с красным крестиком. Женщина-фельдшер тут же присела рядом, доставая деревянный футляр с тонометром. — Имя? — спросила она, накладывая манжету. Я замялся, потому что не помнил имени. Нет, свое-то я помнил, но ведь здесь тело другое. Руки без старых шрамов и привычных мозолей. И голос у меня другой. Стало быть, имя тоже другое. Нет? — Год рождения? — Тысяча девятьсот сорок шестой, — неуверенно выдал я и сам удивился. Откуда всплыл именно этот год — не знаю, но внутри была чёткая уверенность, что ответ правильный. Фельдшер и врач переглянулись. — Сотрясение, — констатировал врач, светя мне в глаза фонариком. — Зрачки, вон, разные. В больницу надо. — Да я в порядке, — попытался возразить я. Тем временем врач обошёл меня и принялся осматривать мой затылок. Осторожно пощупал, но даже перчатки при этом не надел. — Очень странно, — послышался его задумчивый голос. — Кровь есть, а раны нет. Затылочная кость цела. Больно? — Нет, — мотнул я головой и почувствовал, что сознание проясняется, уже нет кругов перед глазами. Я заметил, как женщина-фельдшер кинула быстрый взгляд куда-то вверх, мне за спину. Видимо, снова переглянулась с врачом. Их переглядки мне не очень понравились. Пусть это и мой сон, но с их медицинской точки зрения чудом пропавшая рана на голове не сулит ничего хорошего. И тут меня осенила безумная мысль: а если это не сон, и я действительно оказался каким-то образом в… Где? В прошлом? В СССР? Я осмотрелся. Широкие улицы почти пусты. Редкие машины — «Москвичи», «Победы» да пара вальяжных автобусов с круглыми фарами. На многоэтажке напротив стяг: «Слава труду!». — Разберёмся, — буркнул медик. — В больнице. В этот момент из толпы вывалился мужик лет пятидесяти в помятой рубахе в советскую клетку, заправленной в бесформенные штаны, с клочками щетины на щеках и красными прожилками на широком носу. От него разило перегаром за километр. Но я не поморщился — просто никак не мог надышаться земным воздухом. Лицо его почему-то мне знакомо, но откуда? — Вот ты где, Серёга! — хрипло гаркнул он, неуверенно ковыляя в нашу сторону. — Там мамка тебя спрашивает! Послала за хлебом, а ты… — он махнул рукой в сторону дерева, — по деревьям лазаешь, летать пытаешься, оказывается! Космонавт, ёшкин-кот. «Какой ещё, к чёрту, Серёга?» — поначалу пронеслось у меня в голове, пока я разглядывал подошедшего. Но потом понял, что новый я — Сергей, получается. Ну нормальное имя, да… Мне очень хотелось спросить: «Ты кто?», но этого не потребовалось — перегарный сам пояснил. Он наклонился ко мне и дыхнул вдобавок дешёвым табаком: — Доктор, не надо ему в больницу. Я сосед их. Вдвоём они с матерью. Да и вообще он у нас крепкий, как танк! Вон в прошлом году с крыши гаража грохнулся — и хоть бы хны! А тут — дерево, ха! Доведу до дома, будьте спокойны, товарищи. Мама? У меня нет матери, впрочем, как и отца, и прочих старших родственников. Рос я в детском доме. Кроме жены и дочери родных людей у меня нет. Врач нахмурился: — Товарищ, у пострадавшего явная дезориентация. — Да ладно вам, дохтур! — махнул рукой сосед. — Сейчас я его домой отведу, мамка ему такое «лечение» устроит… Не боись, медицина, доставлю в лучшем виде. — Ну-ка дыхните, товарищ. — А в чем дело? Я, промежду прочим, на выходном, не имею права? Они еще немного попререкались, но мой новоявленный сосед переспорил-таки врачей, аргументировав тем, что холодильника у него нет, зато душа широкая. Против такого железного аргумента медикам нечем было крыть, и они ретировались со словами: — Под вашу ответственность, товарищ! И завтра к врачу на прием. Он тяжело опустил руку мне на плечо, и я почувствовал, как дрожат его пальцы — классическая «трясучка» выпивохи. — Пошли, орёл. А то хлеб-то уже весь в кефире… Я кивнул, но сосед уже цепко взял меня под локоть и потащил куда-то, бормоча под нос: — Эх, Серёга, Серёга… Нашёл время котят спасать… Авоську-то с булкой подыми. Хлеб — всему голова, чему вас в школе только учат? Разбитую бутылку кефира кто-то уже убрал. Я подхватил хлеб с земли и зашагал по улице вслед за соседом, который успел убежать вперед и теперь остановился чуть поодаль на перекрёстке, ожидая меня. Я прошёл мимо и свернул налево, а сзади послышалось: — А ты куда? Я обернулся и встретился с внимательным взглядом хитрых и вдумчивых глаз, который резко контрастировал с общим обликом пьянчужки. — Домой, — ответил я. — Так дом-то в той стороне, — махнул рукой сосед в противоположную сторону. Я не стал ничего отвечать, просто пожал плечами и пошёл, куда сказано. Мы брели по тихой улочке и молчали. Не знаю, о чём думал мой попутчик, но я с нескрываемым любопытством вертел головой по сторонам и разглядывал окрестности, внутренне удивляясь такому детальному и слишком реальному сну. Нет никаких небоскребов, рекламных щитов и сверкающих вывесок. Вместо этого — «сталинки» с лепниной на фасадах, ряды приземистых, как теперь кажется, многоэтажек с незастекленными балконами. Вместо привычной гладко пригнанной брусчатки под ногами лежали плоские бетонные плиты, в стыках пробивалась жёсткая и очень упорная в своей борьбе за жизнь трава. «Не может быть, чтобы это всё было ненастоящим», — в очередной раз подумал я, глядя на протарахтевший мимо «Днепр» с коляской. За рулем парень в смешном шлеме, как из комедии Гайдая. Мы прошли мимо грузовика с надписью «Молоко» на борту, из кузова двое работяг в спецовках разгружали ящики. Мимо с характерным шелестом штанг проехал троллейбус со звездочкой. А вон те мальчишки на газоне, кажется, играют в «ножички». Мы с пацанами тоже играли в эту игру. Я поднял голову и посмотрел на синее, безоблачное небо. Небо… Совсем недавно я и не думал, что вновь смогу его увидеть. Увидеть вообще что-то, кроме черноты космоса… Перевёл взгляд дальше и усмехнулся. Между фонарями гордо краснел стяг: «Решение XXII съезда КПСС — в жизнь!» Слишком уж всё детально для галлюцинации или сна. Слишком. И даже ничего не перепутано. Мы зашли за угол, когда в витрине магазина «Детский мир» мелькнуло что-то знакомое. Я остановился как вкопанный. За стеклом на витрине, среди кукол в ситцевых платьях и жестяных солдатиков, стояли деревянный конёк-качалка с красной спиной — точь-в-точь как в моём детдоме, а рядом та самая синяя железная машинка. Мечта всех детишек. «Ящик» на педалях. Из репродуктора над входом лилась песня: «А я иду, шагаю по Москве…» Но остановился я не только из-за советских игрушек. Я увидел себя нового. В нечётком отражении витрины на меня смотрел худощавый паренёк лет восемнадцати. Ростом выше среднего. В реальности я был примерно такого роста, но килограмм на двадцать тяжелее. У паренька, которого я сейчас видел, были немного смешные тёмно-русые вихры, торчащие в разные стороны, острое молодое лицо с выступающими скулами и худые плечи под рубахой с коротким рукавом. «Вот почему мне так непривычно идти, — осенило меня. Только сейчас я понял, что всё это время ощущал смутный дискомфорт. — В реальности я массивнее, с вот такими плечами после многих лет тренировок в ЦПК. А тут… Щуплый пацан, который, похоже, со спортом на 'вы». Только физра в школе, и то — не факт. Я отвёл взгляд от витрины и посмотрел на свои руки. Синие вены под тонкой кожей, мелкие шрамы от детских порезов, заусенец на указательном пальце, папиллярные линии на подушечках четкие… Во сне так не бывает. Во снах руки всегда размытые. Значит… Осознание новой реальности доходило медленно, но верно. Черт возьми! Я жив, и это главное. — Чего застыл, как партсобрание без повестки. Идём! — послышался голос соседа. Я, не отрывая взгляда от своих рук, спросил: — Дядя Борь… а какой нынче год? — меня даже не сразу смутил тот факт, что я легко назвал соседа по имени. А ведь совсем недавно я не знал его или… не помнил. А тут само собой вышло. Он в ответ фыркнул: — М-да, и правда крепко стукнулся головой, раз о таком спрашиваешь! Шестьдесят четвёртый, ясен же пень. Вот горе материно. Идём уже. Я задумчиво кивнул и, наконец, зашагал вслед за соседом, сжимая кулаки. Теперь я знал наверняка — это не сон. Всё-таки я погиб там, на станции МКС, и больше никогда не увижу ни Лену, ни Машеньку. Что ж, я знал, на что шёл, когда делал свой выбор. Иначе я не мог. Они поймут. Зато теперь каким-то образом я очутился здесь, в 1964 году. В СССР. Если мне дан второй шанс на жизнь, значит, у этого определённо есть какая-то цель. Человек из двадцать первого века, с его знаниями и навыками, попадает в разгар холодной войны… зачем? Нет, верный вопрос таков: для чего? Из репродуктора в спину донеслось: «…И я ещё не знаю, что со мной будет…» Строчка из песни очень подходила теперь мне самому. Я совершенно не знаю, что меня ждёт в будущем. Одно я знаю наверняка — в моей жизни снова будет небо и космос. Я слишком люблю летать, чтобы отказаться от этого. А ещё у меня теперь есть мать. Мать! Мечта каждого, кто вырос в детском доме. Такое желанное слово и вместе с тем — непривычное. Для меня непривычное… Фактически — она чужой мне человек, но… Я вздохнул и ускорился, мысленно готовясь к самой странной встрече в своей жизни. С женщиной, которая, если верить дяде Боре, была моей матерью. Глава 2 Мы свернули во двор, и сердце ёкнуло. Всё казалось смутно знакомым, хотя я точно знал, что никогда не бывал здесь прежде. Точнее, я из прошлой жизни здесь не бывал, а вот бывший «владелец» тела, в котором я теперь оказался, бывал. Интересно, где он сейчас? Что стало с настоящим парнем? Судя по луже крови, которая натекла из его… моей головы, он не выжил. Я снова вздохнул и пнул ногой камешек. Наблюдая, как он катится и подпрыгивает по дороге, я вновь вернулся мыслями к маме Сергея. Я совершенно не понимал, как мне себя вести с ней. Вроде и чужой человек, но при этом кровь-то у нас одна. Нахмурился и мысленно ругнулся. Я взрослый мужик, космонавт-исследователь со стажем, а тут разволновался, как мальчишка. Вот встретимся, а дальше буду действовать по ситуации. Кивнув самому себе, я посмотрел на детскую площадку. Пара железных качелей, песочница, турник — вот и всё богатство. Невольно вспомнились яркие, пёстрые и многофункциональные детские площадки двадцать первого века. Но в этом тихом дворе они казались бы чужими. Я посмотрел на малышей в одинаковых серых шерстяных костюмчиках, которые копошились в песочнице под присмотром бабушек, и в голову пришла идея. А что, если я начну аккуратно вводить достижения будущего в нынешнее время? К чему это может привести? До каких масштабов может развиться СССР, если не получится его развалить? Так-то оно так, но… кто будет слушать вчерашнего школьника без имени, связей или значительных достижений? Вот то-то же. Я снова пнул камешек и засунул руки в карманы брюк. Мы проходили мимо двухэтажки. На лавочке у подъезда старичок в картузе мастрячил самокрутку из газеты. Из открытого окна второго этажа доносился смутно знакомый голос зычный диктора по радио. Я напряг память, но так и не смог вспомнить, кто бы это мог быть. Сосед, шагавший рядом, внезапно крякнул: — Эх, Серёг, и как тебе не стыдно? Мамка-то волноваться будет! Опять бабки донесут ей и скажут: «Ваш сын с дерева брякнулся». Ага… В прошлый раз с крыши, теперь вот… — Слушай, дядя Боря. Жив же, — буркнул я. — Ты бы лучше о себе позаботился. — А что я, я ого-го! — почесал он нос. Я хотел сказать, что небритый и похмельный вид, а вернее, весь образ жизни, его до добра не доведет, но нудеть не стал. Сразу видно, Боря — человек неплохой. Но кто я ему, чтобы его воспитывать? А впрочем… Ладно, сейчас свои проблемы решим, а потом и с ним, может, займусь. Нет, я, конечно, не питаю иллюзий, половина страны сейчас — любители выпить чего покрепче. Вместо этого сказал: — Тебе бы побриться, так и десяток лет с плеч. Сосед одобрительно хлопнул меня по плечу: — Ну дык… Знаешь, как за мной девки бегали? Ух! — А если похмельем не страдать всё время, так и сейчас бегать будут, — подмигнул я. — Так чтоб не страдать, это… Да ладно… Разве я пьющий? Вот Колька Фомин, тот да-а… А я что? — А перегарчик просто так? Вместо одеколона у тебя? — Ну-у… Я, может, и выпиваю, но не дурак. А дураков у нас и трезвых хватает. Вот Колька, например… Договорить он не успел. Потому что мы поравнялись с колонкой, где две девчушки наполняли железные ведра водой. Сосед облизал пересохшие губы. Из подвала напротив доносился мерный стук молотка. Видимо, кто-то чинил табуретку или что-то ещё. Обычное дело, насколько я помню. В Союзе всегда чинили все сами. «Золотые руки» — частое сейчас выражение. Вообще память моя сейчас удивляла. Когда я пытался намеренно что-то вспомнить из жизни меня нынешнего — ничего не получалось. А когда просто шёл и ни о чём не думал, в памяти всплывали всякие мелочи. Вот, например, я точно знал, что вон те железные ящики — это не мусорные баки, а погреба для картошки. — Погоди-ка, — дядя Боря внезапно остановился и пошёл к девочкам. — Ну-ка, девоньки, дайте дяде воды попить. Те посторонились, и сосед стал черпать воду сложенной ковшом ладонью. — У-ух, хорошо, — отфыркиваясь, проговорил дядя Боря и стал плескать воду в лицо. — Спасибо, красавицы, — поблагодарил он и вернулся ко мне. Вслед нам полетел звонкий смех и лязганье жестяных ведёрок о землю. Мы продолжили наш путь. Я молчал, дядя Боря пыхтел рядом. — Жарко сегодня, — снова нарушил молчание сосед, снял кепку и протёр ею лоб. Я кивнул. Несколько минут мы шагали молча, а затем сосед снова заговорил: — Что-то ты, Серёжка, больно молчалив сегодня, как радио, когда в розетку не воткнуто, — он кинул на меня косой взгляд и полез во внутренний карман пиджака. Я молча пожал плечами. Разговаривать мне сейчас небезопасно, могу и лишнего спросить. Да и в принципе я был не из болтливых. — Раньше без умолку болтал, что та трещётка, а сейчас ни словечка, ишь, — он зашуршал бумагой, и я невольно посмотрел, что у него там в руках. — Так голова болит, дядь Борь, — отозвался я, вчитываясь в текст газеты «Вечерняя Москва», которой обмахивался сосед. — Можно? — я указал на газету. Меня привлекло одно объявление. Взгляд уцепился за строки. Но, возможно, показалось. Поэтому я и захотел удостовериться. Сосед хмыкнул, но газету всё же дал. Я отыскал заинтересовавшее меня объявление в рамочке и вчитался: 'Московский аэроклуб им. В. П. Чкалова объявляет набор! Требуются юноши 16–22 лет с образованием 8–10 классов. Документы принимаются до 15 сентября 1964 г. по адресу: г. Москва, Тушино, ул. Свободы, 44. Справки по тел. ХХ-ХХ-ХХ. Одобрено Московским городским комитетом ДОСААФ'. — Что у тебя там? — спросил сосед, заглядывая мне через плечо. — А-а. Узнаю маленького Серёжку, — хохотнул дядя Боря. — Чего? — я оторвался от чтения и посмотрел на соседа. — Да ты ж всё детство твердил о полётах и о том, что хочешь стать космонавтом. С детсада самого только об этом и талдычишь. Да только с возрастом всё меньше и меньше. Мысленно я ещё добавил, что мой предшественник особо и не стремился превратить мечту в реальность, если судить по физической форме. Ну ничего. Дело поправимое. Нужно только хорошее питание, регулярная физическая нагрузка и… время. — А какое сегодня число? — спросил я, снова уткнувшись в газету. Собеседник кашлянул. Наверняка снова искоса на меня посмотрел. Нужно быть поосторожней, а то мало ли… — Так тридцатое августа, — послышалось в ответ, и я сбился с шага. Приём документов до пятнадцатого сентября. А уже тридцатое. Времени слишком мало, чтобы собрать нужные бумажки, впритык. А ещё нужно узнать, сколько мне лет. Наверняка мать Сергея готовила его к поступлению в техникум или ещё куда. Или он сам готовился? «Ладно, чего гадать. Скоро буду дома и всё узнаю, » — я свернул газету и вернул её соседу. Дядя Боря вдруг остановился у пятиэтажки с серыми стенами: — Ну, пришли, — сказал он и хитро прищурился. «Чего это он? — я прищурился в ответ. — Проверяет меня, что ли?» Повернувшись, я увидел напротив нас типовую хрущёвку с одинаковыми балконами. На первом этаже была вывеска «Почта» с нарисованным конвертом. У подъезда стояли три женщины в фартуках, которые оживлённо обсуждали что-то. «Значит, где-то здесь мой дом», — подумал я, нащупывая в кармане ключи. А сосед наблюдал, куда я пойду. Хитрый советский жук. Но гадать не пришлось. Странное чувство снова охватило меня. Будто я одновременно и помнил этот двор, и видел его впервые. Например, я точно знал, что за углом находится парикмахерская, но понятия не имел, как выглядит «моя» квартира. Дядя Боря не торопил меня. Он молча стоял сбоку и внимательно смотрел, будто ожидая чего-то. «Ладно, » — выдохнул я, доверившись интуиции, и ноги сами понесли меня к третьему подъезду. Видимо, тело помнило дорогу лучше, чем мое сознание. Сзади послышались шаги соседа, который по-прежнему наблюдал и молчал. Чистый подъезд встретил нас свежей побелкой и запахом жареной рыбы. Ни тебе окурков, ни исписанных стен. Я задержался на секунду, вдыхая этот знакомый и одновременно новый запах. На окнах в каждом пролёте стояли горшки с геранью, красные соцветия ярко выделялись на фоне белых стен. Полы тускло отсвечивали мелким кафелем с простеньким узором, а перила выкрашены в тот самый, узнаваемый с детства цвет морской волны. Поднимаясь на четвёртый этаж, я чувствовал на себе пристальный взгляд соседа. На площадке я увидел четыре двери. Я замер, по-прежнему ощущая, что дядя Боря с меня буквально глаз не спускает. «Почему он за мной следит? Понял, что я чужак?» — мелькнула мысль, но тут же растворилась, когда меня с непреодолимой силой потянуло к одной из квартир. Я инстинктивно прошёл ещё несколько шагов и остановился перед дверью квартиры 47. Повернувшись к провожатому, я протянул руку: — Ну всё, бывай, дядя Боря. Спасибо за помощь. Он кивнул, но не уходил, наблюдая, как я достаю ключи. Первая же попытка открыть дверь обернулась конфузом — ключ не входил в замочную скважину. Я невозмутимо вставил в замочную скважину второй ключ и попытался провернуть его, но у меня снова ничего не получилось. Сзади раздался насмешливый голос соседа: — Не боись, тут не Америка — днём двери не закрываем. Хочешь зайти — поверни, дёрни… и не перепутай: не от себя, а к себе! Блин, как же я мог не подумать о такой простой вещи? Но, справедливости ради, в двадцать первом веке все привыкли закрывать двери на все замки. И вообще запирать всё, что только возможно. Мысленно ругая себя, я повернул ручку, махнул соседу на прощанье и шагнул в прихожую. Тёплый, уютный запах чего-то вкусного защекотал ноздри, смешиваясь с ароматом лаврового листа из кухни. Взгляд скользнул по смутно знакомой обстановке: деревянная вешалка с крючками, тумбочка с телефоном, накрытая кружевной салфеткой-паутинкой, зеркало в самодельной резной рамке, с которой местами облез лак. Из кухни доносилось тиканье ходиков и шум кипящего чайника. Я застыл на пороге, разглядывая обстановку. Взгляд перескакивал с одного предмета на другой, и чем дольше я рассматривал прихожую, вдыхал запахи, тем сильнее в груди было чувство — вот оно, моё, родное. Странно, но я не чувствовал себя здесь чужим. — Серёжа? — послышался приятный женский голос, от которого моё сердце на миг будто замерло, а потом забилось сильнее. Женщина лет сорока, с тёмными волосами, тронутыми сединой и собранными в небрежный пучок, вышла в прихожую из кухни. Её красивое, но уставшее лицо с морщинками у глаз выглядело взволнованным. Было видно, что она беспокоилась о сыне, который вышел всего лишь за хлебом — и пропал. Я понял, что улыбаюсь. Давно за меня никто не беспокоился. Я взрослый, уже даже стареющий мужик, но ее забота почему-то меня не коробила. Бывает же… В простеньком ситцевом халате и переднике в цветочек она выглядела одновременно хрупкой и сильной. В руках у неё было небольшое полотенце, которым она сейчас вытирала руки. Мать… Какое-то необъяснимое чувство родства тронуло меня. Будто я знал её всю свою жизнь. Именно свою жизнь. — Ну наконец-то! Что так долго? — Мама? — хрипло вырвалось у меня, я и сам поразился, насколько легко мне далось это слово. А ведь я впервые произнёс его. Никогда прежде в своей прошлой жизни я не называл так никого. Она улыбнулась, махнув кухонным полотенцем: — Мама, мама, кто ж ещё? Ты чего встал? А кефиру не купил? Ну ладно… разувайся, мой руки — и за стол. Еда стынет. Я сглотнул комок и кивнул. В этот момент я уже не сомневался, что очутился в новой реальности. В прошлом. Слишком правдоподобно тут пахло борщом, слишком тёплыми были её руки, когда она с улыбкой подошла и поправила мой воротник. Затылком я не поворачивался, нужно ещё будет незаметно смыть присохшую кровь. Я снова посмотрел на свои руки с родинками и детским шрамом, которого не было в моей прошлой жизни. «Значит… это теперь моя жизнь», — проговорил я про себя, направляясь к умывальнику. Я открыл скрипучий кран в ванной, которая никогда не видела кафеля. Вместо этого стены выкрашены в непритязательный зеленый цвет до самого потолка. Помыл руки под струёй прохладной воды, наскоро сполоснул затылок — крови на нем оказалось, на мое удивление, совсем немного. Вытерся о старую, но чистую тряпку, что висела на крючке вместо полотенца. Прошел на маленькую кухоньку и сел за стол. Чуть слюной не захлебнулся. Только сейчас я понял, как голоден. Видимо, перемещение сознания — штука энергозатратная. Ха! Я уже не присматривался к столу, клеенке, кое-где изрезанной и потёртой. Невозможно было оторвать взгляда от дымящегося борща в тарелке с плавающим пластом сметаны. Она таяла в янтарных прожилках бульона. Суп пах настолько одуряюще, что в животе громко заурчало. Рядом стояла чашка с отварной картошкой, щедро посыпанной свежим укропом, и кусочками солёной селёдки. Чуть дальше — блюдце с ломтиками сала и кляксой горчицы на краешке. — А хлеб где? — вспомнила мать, снимая чайник с плиты. Я кивнул: — В прихожей оставил, в авоське. Щас принесу. — Да сиди, сиди, я сама. Она вышла и вернулась с булкой. — Кефира не было? — Разбил… — Уронил? — Кошку с дерева снимал, ну и… — пробубнил я, уплетая за обе щеки. Всё равно ведь ей расскажут. Мама вздохнула, но в уголках её глаз заплясали смешинки: — Мой герой… — она улыбнулась и принялась резать хлеб. Вскоре на столе появилась плетёная корзинка с аккуратно нарезанными ломтями. Остальной хлеб перекочевал в самодельную деревянную хлебницу на холодильнике. Первая же ложка борща вызвала у меня вздох восхищения. — Это самый вкусный борщ в моей жизни, — признался я честно. «В обеих жизнях», — мысленно добавил я. Мама легко рассмеялась, но было видно, что ей приятно это слышать: — Борщ как борщ. Видать, сильно проголодался, раз так заговорил. Я ничего не ответил, лишь пожал плечами. От наваристого супа на говяжьей косточке и правда было невозможно оторваться. Только сейчас я в полной мере понял, почему мои коллеги, когда ели что-то вкусное, приговаривали: «Как у мамы.» И я с ними согласен. Теперь согласен. Жена у меня готовила очень вкусно, но этот борщ… Совсем другое. Закончив есть, я взял в руки фаянсовую чашку с синим узором по краю и сделал глоток крепкого чая. Только теперь я стал разглядывать кухню. На полке, между банкой с сахаром и жестяной коробкой «Красного Октября», стояла знакомая жёлто-красная пачка чая «со слоном». Того самого, индийского. — Ну что, — мать села напротив, подперев подбородок ладонью, — готов к поступлению? — Угу, а куда? — Как куда? — всплеснула она руками. — В техникум. Железнодорожный. Имени Дзержинского. Забыл? — Да помню, конечно, — отмахнулся я. — Шучу. — Машинисты всегда нужны, — в её голосе звучала наставительная нотка. — Мы же уже обговаривали. Дядя Женя сказал, что поможет. Закончишь, и зарплата хорошая, стаж… Даже уже на практике будешь получать рублей восемьдесят. А там выучишься — и… Машинист? Я закашлялся, обжигаясь чаем, и в этот момент заметил дверной косяк с зарубками. В памяти всплыли картинки: мама, прижимающая линейку к моей макушке, мелкие царапины на краске, я, прыгающий и кричащий, что хочу быть космонавтом, и её слова: «Вот до этой отметины дорастёшь, тогда и в космонавты возьмут». И при этом она показывала мне на неокрашенный сучок, дефект на доске — который, казалось, специально оставили так недосягаемо высоко. Неожиданно для себя я встал и подошёл к косяку. Прислонился спиной — макушка как раз совпала с той самой отметиной, где случайно давным-давно откололся кусочек краски. — Помнишь, что ты говорила? — я посмотрел на мать. — Когда дорасту — стану космонавтом. Я не пойду в железнодорожный, мама. Я подам документы в аэроклуб имени Чкалова. Потом — в летную академию. А затем…. полечу на Луну. Я сказал это почти без пауз, вполне успев всё обдумать. — На Луну? — охнула мать и села на табуретку, прижав руки к груди. Смотрела на меня широко раскрытыми глазами, думала, что шучу. Но весь мой вид, судя по всему, говорил ей об обратном. Тогда она покачала головой: — Серёжа, ну что за детские мечты? Космонавты — это единицы, избранные. Туда всех-то не берут. А нам с тобой жить надо, и так тяжело без отца. Машинист — это почётно, надежно. Зарплата хорошая, паёк, бесплатный проезд. Общежитие дадут. Женишься — в очередь на квартиру встанешь. А космонавты — это… Я слушал мать, она что-то еще говорила, убеждала. Я размышлял, откинулся на табурете, упираясь затылком в прохладную стену. Глаза сами поднялись к потолку, но видел я не трещинки на побелке, не паутинку на плафоне, а… небо… бескрайнее, звёздное… — С детства не переставал мечтать о небе, — тихо сказал я. — Даже когда делал вид, что «перерос». Я смотрю на потолок и вижу его, оно манит меня. Всегда манит, мам. Мать вздохнула, переплетая пальцы на столе: — Синица в руках лучше журавля в небе, сынок… Ты же понимаешь. С твоими оценками… и особенно по физкультуре. С твоим здоровьем… Я медленно повернул голову. Поймал её взгляд. В моих глазах — спокойное пламя, упрямое, как заря над степью. Без крика, без вызова. Просто — уверенность. Та, что не спорит. Та, с какой идут до конца. Мама вдруг замерла, перестала доказывать. Словно что-то в моем взгляде отозвалось в ней. Глубоко. Как будто впервые увидела не мальчика — мужчину. — Я справлюсь, — сказал я. — Поступлю. И первым высажусь на Луну. Ты ещё увидишь. На кухне повисла тишина. Только ходики на стене отмеряли время, не зная, что оно — уже другое. Мама смотрела на меня долго. Потом уголки её губ дрогнули, и она неожиданно — почти смущённо — улыбнулась. — Ладно… Попробуй. Но если не получится — в техникум ещё успеем, договорились? Она встала и, проходя мимо, тихо потрепала меня по волосам — так, как делала когда-то. Я вдруг вспомнил это движение — будто оно жило во мне всегда. И понял, что не могу ее подвести. Она молча принялась убирать со стола, но я заметил, как дрогнули её пальцы. То ли от волнения, то ли от гордости. То ли от того, что мальчик за кухонным столом, только вчера приносивший ей дневник — вдруг вырос. Глава 3 После разговора с матерью я отправился в свою комнату. Открыл дверь и только хмыкнул. Комната была небольшой, но всё-таки уютной. Металлическая кровать-сетка с блестящими шарами-набалдашниками на спинках, поверх серое шерстяное одеяло в клетку. От него пахло хозяйственным мылом и солнцем. В углу стоял письменный стол из тёмного дерева с откидной крышкой, где аккуратно стояли чернильница-непроливайка и деревянная подставка для ручек. Над кроватью — вырезки из газет: чёрно-белая улыбка Гагарина, схема ракеты «Восток». Бумага, приколотая несколько лет назад, пожелтела по краям, но смотрелись эти предшественники постеров, как иконы — можно даже сказать, намоленные. На комоде — рижский радиоприёмник «Спидола», неказистый, желтый, но гордый. Один из самых распространенных транзисторов эпохи. Рядом — самодельная чуть в пыли модель самолёта, склеенная из деревянных реек. Крыло только слегка погнуто, но держится. Видно, делал с душой. Я подошёл ближе. Провёл рукой по поверхности стола. Снова взглянул на стену с газетными вырезками и вдруг понял: не случайно я попал в этого парня. Вовсе не забывал Серёжа свои мечты. Только не смог сделать их целями В нём жило настоящее, ясное желание летать. Зародилось давно и жило долго, до самого последнего времени. Но всё-таки угасло — может, кто-то подсмеялся, может, родственники убедили жить земным, реальным, метить не в звёзды, а в зарплату поудачнее, ну или просто струсил… Он перестал следить взглядом за журавлём в небе, хотя знал — он всё ещё там, только подними глаза. Но вот теперь — я здесь, и всё будет иначе. Я не позволю мечте снова угаснуть. Пусть горит, пусть зажигает каждое моё дело. А для начала нужно разобраться с документами. Где прежний Сергей их хранил? Я снова обвёл взглядом комнату и остановился на комоде. Начну поиски с него, вряд ли под подушкой. Подойдя к комоду, открыл верхний ящик и увидел картонную папку, перевязанную тесёмкой. Подхватил папку, включил радиоприёмник и сел за стол. Развязал тесёмку. Есть! Оно!.. Первым делом увидел своё свидетельство о рождении: «Громов Сергей Васильевич, родился 12 марта 1946 года». «Значит, мне действительно восемнадцать лет. Самый подходящий возраст для аэроклуба», — подумал я, перебирая бумаги. Вот и школьный аттестат с оценками. Я пробежался по ним глазами. Не густо, но сойдёт, хотя особенно меня расстроила тройка по физкультуре. Я задержал взгляд на фамилии: «Громов Сергей Васильевич». Звучало гордо, почти как имя героя из любимых фантастических романов, которые стояли у меня на книжной полке рядом с учебниками в моей прошлой жизни. «Значит, теперь — Сергей Громов», — подумал я, разглядывая свои школьные фотографии. Юноша с худощавым лицом и упрямым подбородком серьёзно смотрел на меня с черно-белого снимка. Из кухни доносился звон посуды — мать мыла тарелки. Через открытое окно слышались крики ребятни, игравшей во дворе в казаки-разбойники. Я аккуратно сложил документы обратно в папку, только медицинскую справку и фотографии оставил на столе. Нужно будет узнать, подойдёт ли эта справка для аэроклуба… Но самое главное — нужно срочно начинать тренировки. Всего две недели до подачи документов! Опоздаю, и всё — ждать придётся до следующего года. Или весеннего донабора. Здесь с этим строго, никто никого не ждёт. Из динамика «Спидолы» донеслись знакомые аккорды: «И на Марсе будут яблони цвести!» Я усмехнулся, глядя на свою фотографию: — Ну что, Сергей Громов, или ты станешь космонавтом… или тебя ждёт тепловозное депо. Ту-ту-у! Чух-чух… Судьба — или что бы там это ни было — дала мне второй шанс. А может, и не только мне… Может, всей стране. Звучит громко? Ну, так и амбиции у меня не скромные. Я подошёл к окну. За стеклом лениво покачивались берёзки, щебетали птицы, тёплое солнце ложилось на подоконник, будто подбадривало. Прекрасный день, чтобы начать всё заново. С чистого листа, с неба. Я кинул быстрый взгляд на часы — час дня. Встал и принялся наворачивать круги по комнате. Старая привычка из моей прежней жизни, так думается легче, потому что кровь разгоняется. Ха. Итак, нужно узнать перечень нужных для поступления документов. Времени на ошибки нет. В двадцать первом веке я бы за пять минут всё нашёл в интернете. А сейчас… Взгляд наткнулся на вырезки из газет, которые висели над кроватью, и я резко остановился. «Стоп… газеты!» Я вспомнил, объявление, которое прочёл в газете дяди Бори. Там был адрес аэроклуба. Точно помню, что аэроклуб находится в Тушино, а вот сам адрес я, конечно не запомнил. Ну ничего, куплю газету. Натянул костюм, пиджак и брюки почти новые, видимо, с выпускного. Проверил карманы — комсомольский билет на месте. В кармане брюк нашёл тридцать семь копеек. С сомнением посмотрел на них: хватит или нет? Попытался вспомнить примерные цены в СССР. Должно хватить. На проезд и газету — точно. Схватил со стола потрёпаный блокнот, карандаш и выбежал в прихожую обуваться. — Ты куда, Серёжа? — выглянула из кухни мама. — В Тушино. Нужно узнать точный список документов, чтобы поступать в аэроклуб. Мама вздохнула, но ничего не сказала. Просто кивнула и вернулась на кухню. Я схватил ключи от квартиры, которые оставил в прихожей возле телефона, и вышел, захлопнув дверь. Сбежав по лестнице, очутился во дворе. И всё-таки воздух здесь пахнет иначе, нет тебе выхлопов, гари, пыльной химии, как в Москве XXI века. Здесь пахнет травой, солнцем и каким-то тихим, почти забытым летом — таким, каким оно бывало только в детстве. Пока шёл по улице, с интересом разглядывал прохожих. Женщины — почти без косметики. Мужчины — в кепках, будто из кинохроники. А машины… некоторые из них и вовсе казались игрушечными — пузатые, гудящие, как чайник перед вскипанием. «Они даже сигналят по-другому,» — поймал я себя на мысли. М-да-а… я действительно в самом настоящем прошлом. Не на экскурсии. На углу я заметил киоск «Союзпечать» и свернул к нему. За стеклом — аккуратные ряды газет и журналов, разложенные с какой-то особенной любовью: заголовки ровно, картинки сдержанные, не кричащие. Перед киоском стояла небольшая очередь. Я пристроился за пожилой женщиной с авоськой, полной картошки и лука. И вдруг поймал себя на странной мысли: что-то не так… Люди были… другие. Спокойные. Открытые лица, неторопливые движения, никто не торопится, не дёргается, никто не утыкается в экран, потому что никаких экранов и нет. Ни одного смартфона, ни наушников, ни отрешённых лиц. — «Вечернюю Москву», пожалуйста, — сказал я продавщице в синем халате, когда подошла моя очередь. — Держите, молодой человек, — женщина протянула газету. — Две копейки с вас. Я передал ей требуемое, и свежий номер перекочевал в мои руки. Принялся листать — и вот оно! То самое объявление в уголке: «Набор в аэроклуб им. Чкалова. Тушино, ул. Свободы, 44. Приём документов до 15 сентября». Оглянулся, проверяя нет ли за мной очереди, и, не увидев никого, снова нагнулся к окошку. — Подскажите, пожалуйста, а как быстрее до Тушина добраться? — спросил я у продавщицы. — От «Белорусской» на двенадцатом троллейбусе, — ответила она с небольшой заминкой и продолжила разбирать стопку газет. — Или от «Сокола» шестым трамваем. Я поблагодарил её, развернулся и пошёл к метро. По дороге поймал себя на том, что невольно улыбаюсь. Ха! Наверное, прохожие подумают, что дурачок? В моем бы времени так и подумали. Кто же идёт по улице и просто так улыбается? А мне нравилось то, что я видел вокруг. У станции метро «Краснопресненская» я задержался на мгновение, вглядываясь в такой незнакомый, но до боли знакомый город. Никаких стеклянных гробов-небоскрёбов — вместо них строгие, величественные сталинские высотки. Никаких кричащих билбордов — на фасадах административных зданий вывешены аккуратные агитационные плакаты: «Да здравствует мирный труд!», «Коммунизм — это молодость мира!» Даже звуки были другими. Вместо автомобильного рева — размеренный перезвон трамваев. Вместо гудящих сирен — изредка свисток регулировщика на перекрёстке. Спустился на «Краснопресненскую». Станция показалась мне удивительно пустой после современного метро — ни толп ожидающих, ни толп бегущих. Мрамор еще сверкает и не затерт. Приготовил медный пятак для прохода и встал в очередь к турникетам. Оказалось, что жетонов еще нет, нужно просто бросать в щелку монету. Рядом стояли разменные автоматы. Пересадка на «Белорусской» прошла легко — станция ещё не перегружена пассажирами, как в будущем. Вышел на поверхность. Сравнительно быстро нашёл остановку. А вот и красно-жёлтый троллейбус с номером двенадцать. Возле дверей я увидел кондуктора — женщину в форменной фуражке. Подошёл к ней и на всякий случай решил уточнить: — Здравствуйте. До Тушина доедем? Она смерила меня быстрым профессиональным взглядом и ответила: — Доедем. Проходите, молодой человек, не задерживайте. Четыре копейки с вас. Заплатив кондуктору, я устроился у окна. Троллейбус тронулся с места с характерным гудением. За окном стали проплывать знакомые места, но такие, какими я их давно не видел. По мере движения я наблюдал: вместо будущих высоток — пустыри, на месте торговых центров — скверы с лавочками. Такая столица мне нравилась гораздо больше. Когда троллейбус повернул на Ленинградское шоссе, из окна открылся вид на бассейн «Москва». Вместо него в 2025-м году стоит восстановленный Храм Христа Спасителя. Ленинградское шоссе ещё не расширено, а вместо небоскрёбов Москва-Сити я увидел пустыри и бараки. Через сорок минут вышел на остановке «Улица Свободы». Отыскал глазами указатель: «Аэроклуб ДОСААФ» — и пошёл в нужном направлении. Дорога пыльная, поэтому вскоре в носу начало свербеть и захотелось чихнуть. К счастью, впереди показалось скромное здание с флагом СССР на крыше. Я ускорил шаг и довольно быстро оказался внутри. Аэроклуб встретил меня тишиной и прохладой. На стене я практически сразу отыскал доску объявлений, а на ней — тот самый список документов, ради которого я проделал весь этот путь: 1. Заявление 2. Паспорт 3. Аттестат 4. Характеристика 5. Медсправка формы 286 6. Фото 3×4 (3 шт.) 7. Автобиография — Отлично, — выдохнул я. Достал блокнот, карандаш и стал аккуратно записывать перечень документов. Пока писал, боковым зрением уловил, как ко мне подходит пожилой мужчина в военной форме и заглядывает через плечо. — Никак в лётчики собрался, сынок? — спросил он с прищуром. — Да, — кивнул я. — Хочу. — Все хотят, но не у всех получается, — проговорил он и похлопал меня по плечу. — Удачи. Я лишь пожал плечами, но военного запомнил. Наверное, инструктор ДОСААФ. Закончив со списком, я вышел на улицу. Солнце уже постепенно клонилось к закату.. «Как же здесь… спокойно», — снова подумал я. Нет бешеного ритма, нет цифровой зависимости. Хорошо, что хоть метро уже есть. И хорошо, что я попал в 1964 год, а не раньше… Снова сел в троллейбус и доехал до станции. Спустившись в метро на «Белорусской», я купил вечернюю газету у бойкой продавщицы. «Правда» от 30 августа 1964 года. На первой полосе — фото Королёва с кратким сообщением о готовящемся запуске нового космического корабля «Восход». Интересно… Такая информация, обычно, засекречивается. Но, видимо, это некий политический ход, чтобы показать идеологическим врагам свое место. Ну и похоже об этом они итак уже выведали. Мельком пробежав глазами текст, я свернул газету и зашагал к эскалатору. На платформе непривычно пусто после вечерних толп 2025-го года. Прислонившись к колонне, я снова развернул газету. В углу заметил маленькое объявление: «ВДНХ, павильон „Космос“. Специальная экспозиция к предстоящему запуску. Уникальные экспонаты!» «Надо сходить,» — подумал я и вошёл в прибывший вагон. Вышел из метро снова на «Краснопресненской» и залюбовался — вечерний город выглядел особенно. Уличные фонари только начинали зажигаться, бросая тёплые круги света на асфальт. Напротив выхода стоял старый газетный киоск, где уже пожилой продавец в клетчатой рубахе аккуратно раскладывал свежий тираж «Вечерней Москвы». Рядом, устроившись прямо на тротуаре, на ящике, сапожник чинил ботинки, ловко орудуя молотком. Запах кожи и гуталина смешивался с ароматом жареных пирожков из соседней палатки — там женщина в белом фартуке торговала выпечкой. Шагая от метро к своему двору, я мысленно выстраивал план на завтра. С утра — зарядка, как у космонавтов, но пока без фанатизма: 20 отжиманий, 30 приседаний, упражнения на пресс. Потом пробежка — минимум три километра. Ноги сами несли меня по знакомой дороге, а я продолжал обдумывать план на завтрашний день. После завтрака отправлюсь сразу за документами. Сначала в поликлинику за новой справкой, потом в школу за характеристикой… Надо успеть до вечера, откладывать ни к чему. Я свернул на свою улицу, где жизнь кипела по-вечернему. Из открытых окон доносились голоса из радиоприемников, телевизоры сейчас далеко не у всех. В одном из дворов школьники играли в «выбивного» пустой консервной банкой, их звонкие крики: «Я в домике!» разносились по всей округе. У пятого подъезда заседала компания пенсионеров. Двое играли в шахматы на лавочке, причём обходясь вместо привычных мне часов — песочными, остальные оживлённо обсуждали последние новости. Проходя мимо детской площадки, я обратил внимание на необычную деталь. На турнике висела самодельная табличка: «Соревнования на приз Юрия Гагарина. 1 сентября в 10:00». Кто-то из местных энтузиастов явно готовил спортивный праздник. На скамейке рядом лежала забытая кем-то книжка — «Туманность Андромеды» Ефремова в уже несколько потрёпанном переплёте. Я машинально провёл пальцем по обложке, вспоминая, как в детстве зачитывался этим романом… в том, другом своём детстве. Именно в этот момент раздались первые взволнованные возгласы: — Спутник, спутник! Повернув голову, я увидел, как из окна третьего этажа в нашем доме высунулась какая-то женщина. Память моего нового тела отказалась выдать мне её имя. Она махала руками и что-то кричала, показывая на небо. — Ребята! Смотрите! Вон там, над водонапорной башней! У детской площадки собралась небольшая толпа — человек двадцать, и все они смотрели на небо. Я тоже поднял голову и замер. На фоне темнеющего неба медленно двигалась яркая точка, оставляя за собой слабый след. — Спутник! — крикнул какой-то мальчишка в красном галстуке. — Не может быть, слишком низко, — возразил пожилой мужчина в кепке. — Да это же «Восход»! — воскликнула женщина с авоськой. — В газетах писали, что скоро новый запуск! Я прищурился, пытаясь разглядеть объект. Вдруг точка резко изменила траекторию, описала дугу и… вспыхнула ярким огнём, рассыпаясь на несколько фрагментов. После этого во дворе воцарилась странная тишина на несколько секунд. Даже дети замолчали, уставившись в небо. Я заметил, как у старика-шахматиста дрогнула рука, и он нечаянно опрокинул песочные часы. На газету «Правда», где как раз была опубликована статья о предстоящих космических достижениях. Ничто вернее не могло показать, что весь советский народ сейчас живет космосом. Каждый человек. А затем толпа загомонила. Бабушки перекрестились. Я же стоял, словно парализованный, вспоминая историю советской космонавтики. Что там было, в небе? В 1964 году действительно должен был состояться запуск «Восхода-1» с тремя космонавтами на борту. Правда, позже… Но что если что-то пошло не так? Внезапно со стороны улицы раздался рёв мотоцикла. Через двор на полной скорости пронёсся «Урал» с коляской, в которой сидели двое военных. За ним промчалась «Волга» с мигалкой. Они резко свернули в сторону Тушинского аэродрома. — Товарищи, расходитесь! — раздался резкий голос. Из-за угла вышел милиционер. — Ничего особенного не произошло, это просто… учебные стрельбы зенитчиков. Но его нервный тон и бегающий взгляд говорили мне об обратном. Люди нехотя попятились, перешёптываясь. После появления милиционера толпа и правда начала расходиться, но обсуждения не утихали. Возле третьего подъезда собралась группа молодёжи. Они горячо спорили о об американском шпионаже. Один из них, в очках с толстыми стёклами, уверенно заявлял: — Это точно не наш аппарат! У нас — все запуски успешные! Его товарищ, перемазанный в машинном масле, видимо, только из гаража, возражал ему: — Да ладно тебе, Вась, может, просто метеозонд! Подходя к своему подъезду, я услышал, как из открытого окна кухни на первом этаже снова доносится знакомый голос диктора. Левитан. «…сегодня в Советском Союзе произведён успешный запуск…» И тут передачу резко выключили. Даже войдя в подъезд, я продолжал слышать обрывки разговоров через открытые двери квартир. На третьем этаже кто-то громко стучал кулаком по столу: — Я тебе говорю, это были испытания новой техники! — Мама, а космонавты не погибли?.. Я же думал о другом: «Что это было на самом деле?» Официально в октябре 1964 года все космические запуски прошли успешно. Но я-то знал, сколько аварий в советской космонавтике скрывали от народа… На душе стало тревожно. Если это действительно был аварийный спускаемый аппарат, значит, история уже начала меняться. И моё появление здесь — не просто случайность. Сжав в кармане блокнот со списком документов для аэроклуба, я перепрыгнул через две ступеньки. Теперь мне было яснее некуда — времени на подготовку почти нет. Космическая программа СССР — это всегда гонка, всегда борьба. И я должен быть готов в неё вступить как можно скорее. И кто знает, может быть, именно мне предстоит исправить то, что сломалось сегодня вечером… «Главное — действовать по плану, — мысленно сказал я сам себе. — Завтра — первый день моей новой жизни. Сергея Громова. Будущего космонавта, покорителя космоса.» Глава 4 Резкий металлический звон разорвал тишину комнаты. Я вздрогнул и с трудом открыл глаза. Приподнявшись на локтях, я, щурясь, повернул голову на звук. На столе дёргался и звенел механический будильник «Слава» с двумя колокольчиками сверху. Шесть утра. «Чёрт… Эти советские будильники…» — мысленно выругался я и встал с кровати. Они разбудят даже мёртвого. Подошёл к столу и с каким-то внутренним злорадством переключил рычажок отбоя. В моем времени я бы просто отключил мелодию на смартфоне, но здесь приходилось иметь дело с настоящим механическим монстром. С одной мелодией. Даже не мелодией — адским звоном. Но ничего, привыкну. Потянувшись к «Спидоле», я повернул тумблер. Из динамиков сразу полилась бодрая музыка, а затем, жизнерадостный голос диктора живо проговорил: «Говорит Москва! Начинаем утреннюю гимнастику. Исходное положение — ноги на ширине плеч, руки на поясе…Р-раз, два!» Я встал посреди комнаты, чувствуя, как суставы не гнуться, спят ещё. Тело молодое, но не тренированное. — Ну что, Сергей Громов, начинаем новую жизнь, — буркнул я себе под нос, глядя на своё отражение в зеркале. Худощавый паренёк с торчащими рёбрами смотрел на меня с немым укором. «Раз-два-три-четыре!» -продолжал командовать радиодиктор. «Первое упражнение — наклоны головы! Наклон вперёд — выдох, назад — вдох!» — вещал транзистор. Я начал выполнять упражнение, и даже сделал махи как надо, но уже на третьем упражнении почувствовал непривычную скованность в шее. «Да уж, не то что на МКС, где каждый день была обязательная физподготовка по полной», — подумал я. «Второе упражнение — круговые движения руками! Раз-два-три-четыре!» Пытаясь повторять упражнения, я с осознал, насколько моя физическая форма не подходит для моих далеко идущих планов. Наклоны давались с некоторым трудом, при поворотах туловища в боку закололо. «А теперь отжимания!» Я опустился на старый коврик с оленями. Первые пять отжиманий прошли нормально, на шестом руки дрогнули, а к десятому затряслись. Потом потерял счет, потому что с трудом поднялся отжимался, чувствуя, как деревенеют мышцы. «Ну и дела…» Но с другой стороны, это хорошо — значит, есть чему деревенеть. Заглянув под кровать, я обнаружил там пару литых чугунных гантелей килограмм по пять каждая, покрытые толстым слоем пыли. Видимо, предыдущий хозяин ими не пользовался. Рядом валялся ржавый экспандер «Садко» — две рукоятки, соединённые жёсткими пружинами. Попробовал развести руки, но пружины едва поддались, заскрипев. «Три-четыре! Энергичнее!» — подбадривал радиодиктор. Я продолжил зарядку, но уже через минуту выдохся. Руки дрожали, лоб покрылась испариной. «Отлично, товарищи! Теперь упражнения с гантелями!» Чугунные гантели оказались неожиданно тяжёлыми. Когда я попытался сделать десятый жим вверх, мышцы горели огнём. «Как же ты, Серёжа, собирался в космонавты с такой физухой?» — мысленно ругал я своего предшественника. «И последнее — упражнения с экспандером!» Ржавые пружины скрипели и сопротивлялись, будто не желая расставаться с многолетним покоем. После нескольких растяжек на спине появилась испарина, а пальцы предательски дрожали. «На этом наша утренняя зарядка окончена! Будьте здоровы!» Я плюхнулся на кровать, чувствуя, как сердце колотится. — Ну и форма… — проговорил я, глядя на свои худые руки. — Надо срочно исправляться. Ничего… Москва не сразу строилась. Хотя мне надо побыстрее. Я знаю, как набрать форму за короткий срок. Проходили… Это возможно лишь на спец препаратах, которые в обиходе запрещены, но для особых случаев государство снабжало некоторые особые службы. в случаях необходимости Но сейчас их мне их не достать, да и не надо. У меня свой препарат — молодой организм с повышенным метаболизмом. Ускоренный обмен веществ и регенерация молодого дела — лучшие союзники в наборе спортивной формы. С этой мыслью вышел из комнаты. Из кухни донёсся запах жареной яичницы. Мама, видимо, уже встала. «Сначала легкий завтрак, потом небольшой отдых, а потом на пробежку», — решил я, с трудом поднимаясь с кровати. В зеркале меня встретило красное, вспотевшее лицо. Держись Громов, атаманом будешь. Но атаман — не космонавт. «До космонавта как до Луны… в прямом смысле», — усмехнулся я себе. Но я не унывал. Руки-ноги есть, остальное приложится. Я знал, что через месяц регулярных тренировок смогу привести своё тело в надлежащую форму. Я это чувствовал на опыте многолетних тренировок — не такой Сережа пропащий, как выглядит. Задатки есть, и бицепсы, хоть и не массивные, но тугие, чо те чугуняняки под кроватью. «Главное — начать», — сказал я вслух, вытирая лицо полотенцем. Сегодня — три километра бега. Завтра на круг больше, послезавтра… Додумать не дали, из кухни донёсся голос мамы: — Серёжа! Завтрак на столе! Я быстро позавтракал яичницей с хлебом, запивая её крепким чаем из фаянсовой кружки. Мать с удивлением наблюдала, как я торопливо проглатываю еду. — Что это ты так спешишь? — спросила она, поправляя фартук. — На пробежку, — ответил я, уже направляясь в комнату. — После еды нужно часок-второй чтобы прошел — На… пробежку? — её голос прозвучал искренне удивлённо. — Да ты в жизни не бегал… во всяком случае, сам, добровольно! Я пожал плечами и ушел к себе в комнату. Там я полистал журналы, что остались от старого хозяина и освежил политическую обстановку в стране через чтение статей, наполненных пропагандой. Но мне было приятно их читать, ведь хотелось верить во все то, что пишут. В эти времена газета и журналы для советского человека были непререкаемым источником информации. Если в газете написали, значит это правда. А как по другому? После того как завтрак утрясся, я порылся в шкафу и нашёл чёрные шерстяные шорты и белую майку. Примерил и оглядел себя в зеркало. Хм… ни дать, ни взять физкультурник советский. Только флага и мяча не хватает. Вышел в коридор, где мать еще больше удивилась. Думала что я шучу на счет бега, а тут вдруг я стал натягивать кеды. — И правда собрался… Бегать? — Ну да… надо когда-то начинать, — проговорил я. — Вернусь через часок. Выскочив из подъезда, я сразу побежал в сторону школьного стадиона, который заприметил ещё вчера, когда мы с дядей Борей возвращались домой. Утро было свежим, солнце только поднималось над крышами пятиэтажек. На углу улицы я увидел пивной ларёк — деревянная будка с открытым окошком-прилавком, перед ней расставлены высокие столы-грибки, за которыми галдели мужики, вожделенно держа в руках массивные гранёные пивные кружки ноль пятки с янтарным. Даже утром у пивнушки уже толпился разношерстный люд. Но в основном это были работяги в невзрачных спецовка и с мозолистыми пальцами. Посетители, как водится, разговаривали «за жизнь» и меня не заметили. Я почти пробежал мимо, но через пару метров резко замедлился. Впереди, у забора, кучковалась шпана. Четверо парней в закатанных рубахах, подпоясанных ремнями с кривыми пряжками. Двое курили «Беломор», третий что-то агрессивно втирал оппоненту. Я пригляделся Ба! Перед ними стоял… дядя Боря собственной персоной. — Ну чё, Борька, — говорил самый крупный из них, здоровый детина с квадратной челюстью и глазами-бусинками, — ты ж вчера обещал рупь вернуть. Где деньги, земеля? — Да отстаньте, пацаны, — бормотал дядя Боря, отступая к забору. — Я ж вам сказал, в пятницу аванс, тогда и отдам. — Ага, верим, верим, он повернулся к своим. — Да пацаны? — У-у… Ага-а… — раздался нестройный хор бандерлогов. — А пока налей пивка, а? — хмыкнул главарь. — Ну и куревом угости. Я замедлился, оценивая ситуацию. Тело у меня не боевое, но в прошлой жизни я проходил рукопашную подготовку. Да и мозги работают. — Эй, пацаны, — окликнул я, подходя ближе. — В чём дело? Дядя Боря метнул на меня взгляд: — Серёга, не лезь, сам разберусь, — буркнул он и тут же опустил глаза. Но шпана уже переключилась на меня. — О, Сержик чтоль? Голос прорезался? Сколько тебя видели, но ни разу не слышали… Оторвался от мамки чтоль? — крупный детина демонстративно поплевал на ладони, будто собирался рубить дрова. Я молча осмотрел стоящий неподалёку стол. На краю пустая пивная кружка. Та самая, полугранёная, советская, крепкая. Такие не бились даже при сильных ударах и доживали до моих времен. Помнится я такой кружкой я отбивные делал. За неимением кухонного молотка, кружки — самое то!.. — Я просто спросил, — сказал я спокойно. — А мы просто разговариваем, — передразнил меня здоровяк. — Тоже хочешь пивка? Или рубль дашь? Гони рупь, тут все по билетам. Хе-хе… Всё произошло очень быстро. Я схватил кружку. Раз — и со всего маху врезал первому в лоб. БАМ! Кружка не разбилась, это очень крепкая советская тара. Крепче кирпича, наверное… Лоб тоже не треснул. Я знал, что лоб — самая толстая кость головы человека. Да и не только человека. На это и был мой расчет. Ударь я по затылку, виску или еще куда-то — чмт не избежать. А тут лоб — широкий, наглый и манящий. Парень отшатнулся, схватился за голову и завыл: — Ты чё, больной⁈ Второй рванул ко мне, но я резко отпрыгнул назад, держа кружку наготове. — Ну давай, кто следующий звезды смотреть? — прошипел я. — Ты псих! — бормотал здоровяк, отступая. — Брось кружку… — Да мы тебя… — Чего «мы»? — я сделал шаг вперёд. — Вы только на алкашей да на стариков горазды. А как дают сдачи — сразу «ой, давай без этого». Они переглянулись. Крупный всё ещё держался за лоб. — Ладно, пошли, — буркнул он. — С дураком связываться…Потом выловим. Бросив на нас злобный взгляд, шпана быстро смылась. Дядя Боря смотрел на меня, как на пришельца. — Ты… Ты чё, Серёга? Это чё сделал щас? А?.. Ну-у, маруськин корень… Ну-у ты даёшь, Гаврош! — Не люблю, когда трое на одного, — пожал я одним плечом. — Да-а… я сам разобрался бы… я момент просто ждал, понимаешь? Тактика такая выжидательная. Это тебе не хухры-мухры, это опыт… блин горелый. — Конечно, конечно, дядь Борь — я поставил кружку на стол. — Извини, что вмешался, не дал тактике созреть, но зато теперь разобрались быстрее. Он покачал головой, но в глазах читалась благодарность. Сосед не выдержал и выдохнул: — Ну ты даёшь… — А ты вместо того, чтобы тут пиво гнлыкать, лучше бы со мной на стадион сходил. Пробежаться. — На стадион? — дядя Боря фыркнул. — Да я на работе так набегаюсь! Ни один марафонец не догонит. Ага… — Это не то. Пошли, разомнешься хоть. Зеленого змия выгонишь из крови. Дядя Боря покачал головой. Конечно, он никуда не собирался, но в его глазах мелькнуло что-то вроде затаенного интереса. — Ладно, спортсмен, беги себе… — буркнул он, поправляя помятую рубаху и шелуша воблу на растеленную на кругом одноногом столике газету. — А я здесь покараулю. Вдруг те хмыри вернуться. — Не вернутся, по крайней мере, сегодня, заверил я. — Но как хошь, я ушел, но если что — кричи. Я тут рядом, на школьном стадионе. Я кивнул и снова пустился бегом, оставляя соседа стоять у пивного ларька. Отбежав на несколько метров я оглянулся и увидел, что дядя Боря провожает меня задумчивым взглядом. К пивной кружке он не притронулся. Школьный стадион встретил меня шлаковой беговой дорожкой и железными футбольными воротами без сетки. Трое мальчишек гоняла мяч, на трибунах сидели две девочки, что-то оживлённо обсуждая, иногда косились на пацанов. Я приступил к бегу. Начал с легкого бега, но уже через пару кругов понял, что моё новое тело не готово даже к такому темпу. Гоги наливались свинцом, дыхалка сбилась. «Три километра? Сейчас и одного не выдержу…» — с горечью подумал я, сбавляя скорость. Но не сдался. Перешёл на шаг, отдышался и снова побежал. Медленно, через силу, но бежал. После пятого круга (едва ли километра) я рухнул на траву, чувствуя, что сердце готово выпрыгнуть из груди. Но через пару минут встал и продолжил. Бег, а потом снова перешел на шаг, прошел половину круга и снова бег. И так тихим сапом осилил-таки три километра. Чуть не сдох, но добежал. Отдышавшись, перешёл к упражнениям. Три жалких подтягивания на ржавом турнике, пять отжиманий на брусьях, после которых руки дрожали как осиновые листья. Пресс давался чуть легче. Два подхода по двадцать раз, но и этого хватило, чтобы живот загорелся огнём. На первый раз нормально… Обратную дорогу я преодолевал уже медленнее, но с чувством выполненного долга. Пивной ларёк теперь был почти пуст — только один рабочий в замасленной спецовке допивал свою кружку. Дяди Бори и след простыл. Наверное, отправился на работу, ведь сегодня будний день. Дома меня ждала тишина. Мать уже ушла на работу, оставив на плите прикрытую тарелкой картошку. Я с наслаждением ополоснулся под ледяной водой в ванной, принял контрастный душ, смывая пот и усталость первой тренировки. Переодевшись в чистую рубашку и брюки, я разложил на письменном столе все документы, которые удалось найти. Свидетельство о рождении, аттестат и фотографии 3×4 — это было. Но предстояло ещё получить медицинскую справку по новой форме, характеристику из школы, разобраться со справкой из военкомата и сочинить автобиографию. Взяв потрёпанный блокнот, я составил план: сегодня — поликлиника и школа, завтра — военкомат. Я прикинул, что в поликлинике народу будет много, поэтому постарался выйти сразу. Поликлиника встретила меня длинной очередью сразу у регистратуры. Я прислонился к прохладной стене, доставая из кармана список врачей, которых нужно было пройти. В коридоре несло лекарствами, йодом и хлоркой. Начал с терапевта. Врач, пожилая женщина с добрыми глазами за очками в металлической оправе, долго слушала моё дыхание через холодный фонендоскоп. — Мальчик, у тебя небольшой шумок в сердце, — нахмурилась она, записывая что-то в потрёпанную карточку. Когда я признался, что только начал заниматься бегом, её лицо просветлело: — А, ну тогда понятно, это наверное функциональное, — сказала она и посоветовала для перестраховки зайти к кардиологу. Но я пошел к хирургу. Хирург — сурового вида мужик с орденской планкой на пиджаке, под халатом, заставил раздеться до пояса. Его мозолистые пальцы профессионально прощупали рёбра, ключицы, проверили суставы. — С позвоночником порядок, — пробурчал он, — а вот мышечный корсет — слабоват. Если в аэроклуб собрался, тогда тренируйся лучше, — выдал он, но несмотря на строгий тон, справку он подписал. Переходя из кабинета в кабинет, я отмечал детали, которые казались мне необычными после будущего: деревянные ящики-картотеки с бумажными карточками, чернильные печати, которые врачи смачно прижимали к документам, стеклянные шприцы в металлических лотках. Я продолжил обход врачей. Невропатолог — молодая женщина с усталыми глазами — обнаружила у меня начинающийся остеохондроз. — Тебе бы плаванием заняться, — посоветовала она, всё же ставя заветную печать. Особенно запомнился окулист — весёлый мужик с толстыми линзами в очках. Когда я с трудом разбирал буквы на нижней строке таблицы, он неожиданно надел мне на нос странную металлическую оправу с меняющимися линзами. — Так… А теперь? — спрашивал он, поворачивая колёсико. Когда буквы вдруг стали чёткими, я не сдержал радостного возгласа. Оказалось, у меня спазм аккомодации от переутомления. Не берег себя Серега. Ну ничего, я за него… то есть, за себя возьмусь. — Капай эти капли на ночь и делай гимнастику для глаз, — напутствовал врач, выписывая справку. ЛОР, сухонький старичок, тыкал в мои уши холодными металлическими инструментами, заставлял шептать фразы с другого конца кабинета. — Носовая перегородка чуть искривлена, но дышишь нормально. Для лётчиков сойдёт", — заключил он, ставя последнюю печать перед психиатром. — Ничего не искривлена, — возразил я. — Уж я то знаю… — Откуда? Я отшутился, но я точно знал, что нос у моего предшественника в порядке. врачам лишь бы болячку найти. Психиатрическое освидетельствование оказалось самым необычным. Молодой врач с пронзительным взглядом задавал странные вопросы, например: «А если скажут, что не возьмут? Что сделаешь?», «Часто ли тебе снятся кошмары?». Когда он спросил, зачем мне в небо, я задумался — не мог же признаться, что в прошлой жизни был космонавтом? «Мечтаю, как Гагарин», — ответил я, и после получаса допроса получил заветное «годен». Заключительный визит к терапевту. Пожилая женщина внимательно изучила все записи и покачала головой: — Вроде всё в порядке, но… Ты точно готов? В аэроклубе нагрузки серьёзные. Убедив её в своей решимости, я наконец получил на руки бланк справки формы 286. Перьевая ручка скрипела по плотной бумаге, когда она выводила: «Годен к лётному обучению». Выйдя из поликлиники, я подставил лицо солнцу. Где-то в небе с характерным гулом пролетал АН-2 — «кукурузник». Я проводил его взглядом, чувствуя, как сердце забилось чаще. В кармане лежала справка. Теперь оставалось получить характеристику и написать автобиографию. «Скоро и я буду там», — пообещал я себе, зашагав к школе, где предстояло уговорить классного руководителя написать нужную и правильную характеристику. По дороге я невольно улыбался — несмотря на все сложности. Эта «ретро»-медицина с её душевными врачами и неторопливым подходом оказалась куда человечнее, чем стерильные клиники будущего. Школа встретила меня знакомым из детства запахом мела, деревянных парт и чернил. Классная руководительница Анна Петровна удивлённо подняла брови, когда я попросил характеристику для поступления в аэроклуб. — Сергей Громов, средний балл 3.8, по физике — тройка… — она перебирала страницы журнала, — И вдруг в лётное училище? Ты уверен? — Я готов подтянуть физику. И математику. И всё что угодно, — твёрдо ответил я. Она посмотрела на меня внимательно, будто впервые видела, затем медленно улыбнулась: — Ну что ж… Если решил — значит, будет по-твоему. Перо её скрипело по бумаге, выводя аккуратные строки: «Дисциплинирован, целеустремлён, обладает сильным характером.» Я едва сдержал улыбку. Вчерашний Серёжа вряд ли заслужил бы такие слова. Выскочив из школы с заветной характеристикой в руках, я быстро зашагал по знакомым улицам. Летнее солнце пекло немилосердно, и я пожалел, что не взял кепку. На остановке трамвая №7 толпился народ. Когда подошёл старенький жёлтый вагон, все ринулись внутрь, толкаясь локтями. Я втиснулся в проход, ухватившись за потёртый ремень-держатель. Трамвай со скрипом тронулся, громыхая на стыках рельсов. Через открытые окна врывался горячий ветер, смешанный с запахом раскалённого асфальта. На третьей остановке я выскочил у сквера с памятником Ленину, где местные бабушки уже расселись на лавочках с вязанием. Пересекая площадь, я заметил группу мальчишек, запускающих в небо самодельного змея из газеты и тонких реек. Их звонкий смех на секунду заставил меня улыбнуться. Но мысли быстро вернулись к предстоящему — военкомат ждал. Последний участок пути пришлось идти пешком по пыльной улице с одноэтажными домами. Где-то за заборами лаяли собаки. Я ускорил шаг, поправляя папку с документами. Вот и оно — угрюмое кирпичное здание с выцветшей табличкой «Районный военный комиссариат». У входа курили несколько парней призывного возраста. Один из них, щуплый, белобрысый нервно затягивался «Беломором», его пальцы заметно дрожали. Я глубоко вдохнул и толкнул тяжёлую дверь… Я вошёл в здание и увидел в коридоре на скамейках сидящих парней моего возраста. Я занял очередь, но не успел сесть, когда в дверях появился высокий парень в модном, по меркам этого времени, костюме-«дудочке». — Эй, паря, подвинься, — бросил он, презрительно оглядев меня. Я спокойно ответил, что очередь сзади. Он фыркнул, заметил мои документы и ехидно спросил: — Аэроклуб? Ха! А что не в космос? — А ты куда? В землекопы? Стройбат? — Ты знаешь, с кем разговариваешь? Мой отец… Нас прервал седой майор, вызвавший меня в кабинет. Майор, долго изучал мои документы. — Шум в сердце… Остеохондроз… Но врачи допустили, — пробурчал он. На его вопрос, почему я хочу в лётное, просто ответил: — Мечтаю летать. Он хмыкнул, с силой шлёпнул печать на мою карточку и вынес вердикт: — Годен. Следующая комиссия через полгода. Не подведи, — сурово добавил он. Когда я вышел из кабинета, то случайно услышал обрывки разговора из полуоткрытой двери напротив: — Операция прошла. Наживка сработала… — А взрыв вчера? Это они?… — Да. Но главное — шпионы попались. Я замер, вспомнив вчерашний странный взрыв в небе. В этот момент дверь распахнулась, и оттуда вышел тот самый мажорчик в «дудочке». Увидев меня, он чуть изменился в лице: — Ты… Ты что-то слышал? Я лишь загадочно улыбнулся: — Только то, что мне положено, — и направился к выходу, чувствуя его колющий взгляд в спину. Nota bene Книга предоставлена Цокольным этажом , где можно скачать и другие книги. Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом . У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах . * * * Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом: Космонавт